Возможно ли излечить такую давнюю душевную травму? Оставалось только надеяться, но самое главное – чтобы он продолжал верить в это.
– Анджелина, подожди!
Она резко остановилась и повернулась к нему. Колин уже снял сюртук и закинул на плечо. Галстук помялся, рукава сорочки закатаны, и все равно выглядел он потрясающе.
– Как успехи? – поинтересовалась она.
– Успел перерыть содержимое одного сундука. Полный бардак. Такое впечатление, что слуги второпях засовывали в сундуки все, что попадало под руки.
Слуги, должно быть, тоже сильно переживали.
– Что-нибудь нашел?
– Потрепанные книги с вырванными страницами, старые письма, писчие перья, носовые платки, какие-то вазы, спутанная пряжа.
Судя по всему, слуги были предоставлены сами себе.
– Потребуется куча времени, чтобы разобрать все это, – вздохнул Колин.
Если рамка миниатюры была из золота или серебра, тогда, возможно, их уже опередил вор. Ей не хотелось делиться с ним своими предположениями – пусть лучше думает, что портрет просто потерялся.
– Надо каждый день понемногу уделять этому время. Все, что ты не захочешь оставить себе, можно раздать слугам и арендаторам.
Колин упер руки в бока.
– Это же колоссальный труд! Как можно добиться чего-нибудь в такие сжатые сроки?
– Разделяй и властвуй, – улыбнулась Анджелина.
– Какая-то запредельная задача.
– Сделаем сколько сумеем. Я уверена, что у тебя все прекрасно получится, даже если мне придется уехать.
– Если ты решила меня приободрить, то у тебя не получилось.
Его недоверие не казалось наигранным. Он был всегда готов к худшему, потому что в раннем возрасте пережил огромную утрату.
– Когда это ты вдруг ощутила в себе такой оптимизм?
– Как только приехала сюда.
Колин вскинул брови.
Она сказала то, что думала, но поскольку он сильно удивился, решила успокоить:
– Я пошутила.
Если честно, то Анджелина превратилась в циника после того, как год повращалась в высшем обществе, а также научилась искусству демонстрировать напускную апатию, но испытывала искреннюю скуку от общения с модниками, объявлявшими себя мизантропами. Все эти годы щитом ей служили ее саркастическое остроумие и титул отца, но в конце концов не помогло и это. Теперь она больше не походила на ту женщину, у которой все и вся вызывало скуку. Тогда это была всего лишь невидимая маска, но притворство не уберегло ее от душевных ран. Не хотелось вспоминать о них, потому что в памяти сразу всплывало то, что хотелось забыть, а заново переживать прошлое неконструктивно.
Колин рассматривал ее с таким выражением лица, что ей стало неуютно и она поспешила открыть свой блокнот.