— Признался в убийстве Васина? — спросил полковник, только открыв дверцу машины.
— Да.
— Мотив?
— Смертельная ненависть к Смагину.
— Ох, страсти-мордасти какие!… Он бы рад теперь хоть убийством отделаться. Где его «белый билет»?
— Вот.
Я, развернув, подал Глебу Максимовичу свидетельство об освобождении Изосимова от воинской службы.
— Ага… Ну, пойдемте к нему. У меня кое-что взрывчатое припасено.
От самого порога следственной комнаты Глеб Максимович произнес, словно продолжал начатый разговор:
— А ведь вы Васина убили по заданию, а Изосимов?
— Нет! — крикнул тот, прижавшись к ободранной стене. — Нет!
— Теперь еще истерику разыграйте! — поморщился Глеб Максимович. — Смотрите! — он раскрыл свидетельство. — «Признан негодным со снятием с воинского учета» — так? В протоколе медкомиссии то же самое. В выписке для военкомата тоже. Но вам не повезло, вам крупно не повезло, Изосимов. У председателя медкомиссии полковника Долининой есть привычка заносить в свою книжечку результаты работы комиссии. Знаете, плюс, минус, плюс, минус… Так вот, против вашей фамилии стоит плюс. Плюс, понимаете?… Хотите, мы вас сейчас же направим на переосвидетельствование? Ранение — оно же не рассеивается, как дым. Раз дырка была, там она и осталась. Давайте, а?
Изосимов молчал, облизывая губы.
— Послушайте, Изосимов, вы жить хотите? — спросил Глеб Максимович после паузы. — Попытка выйти сухим, или там полусухим, не удалась, видите сами. Я не знаю, сумеете ли вы теперь спасти свою жизнь. Но если у вас и остался какой-то шанс, то он только в признании. Признаться во всем без утайки, помочь нам изловить всех своих сообщников… Так будете говорить?
Долгое молчание. И тихое, едва слышное:
— Буду…
Страх то придает крылья ногам, то приковывает их к земле.
Так изрек некий французский философ и, по-моему, не совсем точно. Ведь мужество тоже то придает ногам крылья, то приковывает их к земле.
Все зависит от конкретных обстоятельств.
Вот, например, мужественный человек идет в атаку; у него и в самом деле будто крылья вырастают. И он же не сделает ни шага назад, словно ноги его приросли к земле, когда самому приходится отражать атаку врага.
У труса все наоборот. Надо стоять насмерть — у него появляются крылья и он летит со всех ног назад, в тыл. Пришла пора атаковать — попробуй оторви его от земли.
Никто не застрахован от смерти в бою. Хоть и поется в песне, что смелого пуля боится и штык его не берет, однако каждый фронтовик знает, сколько смельчаков гибло и от пуль, и от снарядов, и от мин. Но у труса действительно меньше шансов уцелеть — и тут песня права. Не говоря уже о том, что на поле боя обезумевший от страха, бегущий без оглядки человек представляет собой великолепную мишень, что снаряд может достать труса и в кустах, где он надеется пересидеть атаку, его, если даже он уцелеет, ждет самая страшная, самая позорная смерть — от своих.