– Может, напавший на меня в интернате искал в альбоме что-то одно, конкретное…
– Но, что бы это ни было, он его не нашел, – заключила Марина.
– Доктор Шелли… – медленно начал я, вспоминая неожиданно что-то не до конца ясное.
Марина выжидающе молчала.
– Помнишь, когда мы к нему ходили, он настойчиво хотел оставить у себя одну фотографию?
– Да, и он ее действительно забрал себе.
– Мало того – он ее сжег. Я случайно это видел, когда уходил.
– А зачем он хотел ее уничтожить?
– Зачем обычно уничтожают улики?… На ней было что-то, что он не желал показывать, – возбужденно продолжал я, поднимаясь с постели.
– И куда это ты собрался, позволь узнать?
– К Луису Кларету, – я был тверд. – У него ключи к этому делу.
– Только через мой труп, – объявила Марина, опираясь спиной о дверь. – Ты останешься в постели еще по крайней мере сутки. Вспомни, что инспектор Флориан отдал жизнь за то, чтоб ты мог спастись.
– За ближайшие двадцать четыре часа существа из коллектора найдут нас и явятся сюда. Единственный способ избежать этого – действовать, опережая их. Инспектору Флориану я обязан не только жизнью: на мне теперь лежит его долг – восстановления порядка и закона.
– Шелли сказал, что мертвым плевать на справедливость, – тихо сказала Марина. – Может быть, он прав.
– Может быть, – допустил я. – Но пока я жив, мне не наплевать.
Когда мы добрались до Раваля, уже сгущались тени, в проулках стоял сырой туман, подсвеченный красноватыми огнями подозрительных баров и окнами трущоб. Дружественный шум затопленной огнями, людной Рамбла остался позади: мы углублялись в самый грязный, самый опасный район города. Вот где не найдешь ни одного туриста, да и просто любопытных праздношатающихся барселонцев тоже. Из каждого вонючего подъезда, из каждого замызганного окна за нами следовали недобрые зоркие взгляды. Не крашенные бог знает сколько времени стены крошились, как глина. Звук работающих телевизоров вырывался из каждой квартиры, словно желая затопить это ущелье нищеты, но не достигал даже крыш. Голоса квартала Раваль неугодны небу.
Вскоре мы увидели возвышающийся над поросшими грязью строениями монументальный черный силуэт полуразрушенного Большого Королевского театра. На его шпиле угадывался силуэт флюгера в виде черной бабочки. Мы невольно остановились, пораженные мрачно-фантастическим зрелищем. Самое дерзкое архитектурное самовыражение Барселоны на наших глазах оседало и разлагалось, как затонувший корабль на дне океана.
Марина указала на освещенные окна в третьем этаже пристройки. Я узнал конюшню, в которую въезжал ночью в багажном ящике. Именно здесь жил Кларет. Мы направились ко входу. Внутри все еще стояли лужи после дождя. Скользкие от сырости и грязи ступени лестницы, по которой мы поднимались, были чуть не до половины толщины вытоптаны посередине.