Босх поднялся и почувствовал боль во всем своем затекшем от долгого сидения в одной позе теле. Он потянулся, чтобы хоть немного разогнать по жилам кровь. Потом взял с журнального столика пустую коробку из-под пиццы и, прихрамывая, отнес ее в кухню, бросив в корзину для мусора, который позже нужно будет вынести на улицу. Кинув взгляд на коробку, он в который раз мысленно отругал себя за что, что работа вечно мешает ему нормально кормить единственного ребенка.
Когда он вернулся в гостиную, сонная Мэдди сидела на диване, сладко зевая и прикрывая ладошкой рот.
– Эй, время позднее, – сказал он. – Пора спать.
– Н-е-е-т, еще рано.
– Не спорь. Давай я тебя провожу.
Он обнял ее за плечи и повел по коридору в сторону спальни.
– Тебе завтра придется снова о себе позаботиться, моя девочка. Ничего?
– Не нужно все время спрашивать об этом, папа.
– У меня на семь утра назначена встреча за завтраком, а потом…
– Не надо ничего объяснять и извиняться.
У дверей спальни он снял руку с ее плеча и поцеловал в макушку, почувствовав легкий гранатовый аромат ее шампуня.
– Нет, надо, – возразил он. – Ты заслуживаешь отца, который уделял бы тебе больше внимания. Я должен чаще проводить с тобой время.
– Давай не будем сейчас об этом, пап. Я так устала!
Босх жестом указал в сторону гостиной.
– Как жаль, что я не могу сыграть так же, как он. Тогда бы ты все поняла.
Он знал, что зашел слишком далеко, показывая ей, насколько виноватым себя чувствует.
– Я и так все понимаю! – слегка раздражилась она. – А теперь – спокойной ночи!
Мэдди вошла в комнату и закрыла дверь.
– Спокойной тебе ночи, детка, – прошептал он.
Босх вернулся в кухню и вынес коробку из-под пиццы в мусорный бак во дворе, как следует закрепив на нем крышку, чтобы туда не совали носы койоты и прочие ночные твари.
Прежде чем вернуться в дом, он ключом открыл дверь кладовки, располагавшейся в задней стене навеса для машины. Дернув за веревку, Босх включил свет и стал осматривать полки, забитые разного рода хламом. Впрочем, хлам этот, скопившийся за многие годы, он хранил в коробках, плотно стоявших на пыльных стеллажах. Потянувшись, он снял одну из них и водрузил на рабочий стол, а потом вынул то, что лежало позади коробки.
Это был белый защитный шлем, который он надевал в ту ночь, когда впервые увидел Аннеке Йесперсен. Босх вгляделся в его грязноватую исцарапанную поверхность. Провел ладонью по козырьку, чтобы стереть пыль с наклейки. С крылатой эмблемы. Он смотрел на шлем и вспоминал ночь, когда город буквально рушился на глазах. Двадцать лет минуло с той поры. Он мысленно перебрал эти годы, словно подводя итог приобретенному или безвозвратно утраченному.