Не люблю фанатиков в любом проявлении. Даже фанатики собирания окурков после знаменитостей и те опасны, а религиозные — тем более.
Появилась троица — комбат Нуриев, начальник штаба Модаев и ещё какой-то мужик в чалме и халате.
— Олег, глянь, никак мулла идёт!
— Похоже на то. У нас замполиты, а у них — муллы.
— Может, пока мы здесь торчим, и у нас попы появились?
— Я уже ничему не удивляюсь.
Мы не стояли в строю, стояли чуть поодаль от основного строя. Подошло командование батальона.
— Равняйсь! Смирно! Равнение на середину! — Модаев усердно протопал к комбату, вскинул руку к головному убору и доложил: — Господин гвардии полковник! Личный состав батальона для проведения утреннего развода построен! Начальник штаба батальона гвардии подполковник Модаев!
Серёга, как положено по уставу, сделал шаг в сторону и пропустил комбата.
Комбат с приложенной к головному убору рукой прошествовал вразвалочку к середине строя и рявкнул на азербайджанском языке приветствие. Нет у меня склонности к языкам, не смогу я воспроизвести его.
Строй недружно ответил ему.
У нас с Витькой улыбка до ушей. Непривычно и смешно было слышать "Здравствуйте, товарищи!" и "Здравия желаю, товарищ (пардон — господин) полковник!" на азербайджанском. Забавно всё это.
Мулла стоял позади командования и строго смотрел на происходящее. Глаза у него тоже горели огнём. Не здорово это.
— Они звания себе сами присваивают! Комбат у них полковник, а командир полка — генерал что ли? — Витька откровенно насмехался над комбатом.
Комбат начал выступать перед личным составом. Сначала он начал своё выступление на азербайджанском, потом перешёл на русский.
— Командующий армией бригадный генерал Сурет Гусейнов нам прислал двух опытных офицеров. Они добровольно изъявили желание оказать нам помощь в обучении военному искусству. Поэтому слушаться их как меня! Я сам буду лично присутствовать на занятиях, и смотреть, как вы учитесь! Кто будет лениться, будет наказан согласно законам шариата!
Вот по поводу добровольности я бы поспорил с ним. Но не время и не место для споров сейчас.
— Можно я скажу? — обратился к комбату священник.
— Да, конечно!
Мулла обратился к пастве. Он говорил долго и истово, заводясь от собственных слов. Лицо раскраснелось, он то поднимал руки к небу, то протягивал их к строю. Показывал куда-то в сторону востока, показывал рукой в нашу сторону. Голос его то поднимался до высоких нот, то опускался до трагического шёпота, слышного, впрочем, даже в последних рядах.
Забавно было наблюдать за реакцией ополченцев. Кто откровенно скучал, переговариваясь с сослуживцами, кто-то присел в задних рядах на корточки, но были и те, которые слушали священнослужителя, полностью увлечённые его речью. Глаза их горели. Вслед за говорившим он вторили "Аллах акбар!"