Васильев и Мазурин повернулись к нему, приготовились слушать.
– Пошли в разведку пятеро, – начал рассказывать Михеев. – Попали в засаду. Отбивались, а когда кончились патроны, встали в полный рост и пошли с гранатами навстречу смерти. Одного из них, Фокина Николая, гитлеровцы притащили в деревню. Когда мы ее освободили, то жители рассказали нам, что немцы раздели его, истекавшего кровью, начали делить одежду и валенки, допрашивали, но он ничего не сказал. Тогда выволокли его на крыльцо и бросили в снег. А мороз стоял – градусов тридцать, как сейчас. Женщины его подобрали. Пять часов он еще жил, назвал адреса жены и матери, был он из Пензы, сказал: «Скоро наши придут» – и умер.
– Обязательно напишем о нем, – сказал после тягостной паузы Васильев. – Ну, товарищи, нам надо ехать.
– А где вы сейчас газету делаете? – спросил Михеев.
– До последнего времени в Воскресенском печатали, а теперь попробуем в Ефремове.
В тот же день Васильев и Мазурин выехали в Ефремов. Там уже работала почта и дали электричество. В районной типографии они разобрали валявшийся на полу шрифт и с горем пополам все же отпечатали очередной номер. Там же они встретили Новый год и на следующий день поехали в дивизию. В политотделе их встретили, как всегда, тепло. Распределив по полкам свежий номер газеты, они зашли в штаб к майору Кустову за новостями.
Настроение у всех в дивизии было в эти дни приподнятым. Сводки с фронта стали повеселее. Наши войска наступали по всем фронтам. Тяжелые бои шли на Ржевском, Мценском, Сухиничском направлениях.
– Танковую армию Гудериана от Тулы отбросили, – сказал майор Кустов. – К Зуше вышли, а тут у немцев подготовленная оборона. Бой за переправу начали двадцать восьмого декабря, но местность открытая, снег глубокий. А силы у нас уже не те. Сорок автомашин пехоты к немцам подошли, начали контратаки при поддержке танков, да еще, подлецы, местное население впереди себя пускали! – Кустов зло сверкнул глазами. – Женщинами прикрывались, вояки!
– И как же отбились? – спросил Васильев.
– Пулеметы на фланги выдвинули, отсекли пехоту. А женщины в это время и перебежали к нам. Не все, конечно, – вздохнул Кустов.
– Дмитрий Михайлович, – вступил в разговор капитан Лукьянюк, командир батальона связи. – Послушай, какие бывают встречи и судьбы на войне. Когда беженцы к нам перешли, а все изможденные, оборванные, многие с детьми, без слез нельзя было смотреть, подбегает ко мне мальчонка лет семи, в лаптишках, пиджаке рваном. «Дяденька, дай хоть кусочек хлеба!» – а сзади мать его идет, с другим ребенком на руках. Я приказал ездовому взять из вещмешка сухарей, и в это время из дома выбегает мой командир роты Рыслин, и этот мальчик бросается к нему и кричит: «Папа! Папа!» Рыслин увидел его: «Сынок!» А женщина с ребенком так на снег и повалилась. Сцена была ужасная… – Лукьянюк замолчал на минуту, проглотил комок в горле. – Я приказал Рыслину отвезти жену и детей в тыл, покормить, помыть, отчистить от вшей. Дали ей одежды, что нашлось, военной, и отправил он ее к матери, в Тамбов. Оказалось, что Рыслин отступал от самой границы, семью оставил там, жена с детьми двигались на восток, но никак из окружения выйти не могли и вот оказались здесь. А маленький у ней где-то при бомбежке был ранен в ручку. – У Лукьянюка опять подернулись влагой глаза.