— Спустить в поварню, — распорядился Дежнев, видя, что Косой без памяти.
Двое анкудиновцев бросились выполнять приказание.
В дальнейшем по первому слову Дежнева анкудиновцы поспешно отходили в указанную сторону. Взгляд Дежнева остановился на Герасиме Анкудинове. «Что с ним делать? — рассуждал Дежнев. — Оставить его вместе с Косым нельзя. Вдвоем они — сила. Косой, хоть и не атаман, но дюже опасен. Оставлю его у себя. Гераську же — Феде».
Всех оставленных на «Рыбьем зубе» анкудиновцев заперли в поварне. Началась переправа пятнадцати душ на «Медведя».
Анкудинова отправили в последней группе.
— Запомни, Герасим, — сказал ему Дежнев напоследок, — ты уж не атаман. Приказывать и не думай. А затеешь худое, — веревка.
Анкудинов молча спрыгнул в карбас. Пятко Неронов, опасливо озираясь, спустился за ним.
— Шевелись, волчье ухо! — сурово крикнул на Анкудинова Лука Олимпиев, справлявший службу начальника стражи.
Бывший атаман поднялся на борт «Медведя» и нехотя пошел к новой темнице.
Тем временем Сухан Прокопьев хлопотал на берегу, запасая пресную воду.
Степан Сидоров, Евтюшка Материк и Ивашка Вахов черпали деревянными ведрами воду из ручья и носили ее к карбасу, в котором стоял «подвозок» — бочка для пресной воды.
Водоносы работали весело и охотно, с удовольствием чувствуя под ногами твердую землю вместо качающегося плотика коча. Они были на втором заходе, когда услыхали удивленное восклицание:
— Како!
Из-за осколков береговых скал вышел молодой чукча и, раскачиваясь, подчеркнуто небрежной походкой направился к русским.
Чукча был, видимо, щеголем. Об этом говорили и отличная ровдуга его одежды и подзор кухлянки, искусно набранный из меха росомахи, и стрижка его обнаженной головы. Бритую голову чукчи окружали две узкие каемки волос вместо обычной одной. Высокие сары[93] из кожи нерпы — на ногах, шапка из оленьего выпоротка — за плечами. Костяной нож, болтавшийся на поясе, и расшитый кисет с огнивом, трутом и кремнем, висевший на шее, завершали наряд чукчи. Самым же примечательным в облике молодого человека было выражение его лица: самодовольное, добродушно-веселое, в то же время снисходительное и дерзкое. Если прибавить, что перед водоносами был крепыш, силач, пышущий здоровьем, то легко предположить, что они увидели первого парня на стойбище.
— Мельги-таньги?[94] Э? — снисходительно обратился он к Степану Сидорову.
Кочевому мастеру не понравился тон вопроса, и, выпрямившись, он сухо ответил:
— Ну, здравствуй, коли пришел.
«Видно, и досюда о нас, русских, слух дошел», — подумал Сидоров, отлично знавший, кого чукчи называли мельги-таньгами.