– Скажи, Турускана, зачем ты в крепостицу ехал? – строго спросил княжич.
Старик молчал, не желая отвечать.
– Предупредить думал? – предположил Вадимир суровым голосом. – Предать нас хотел, и под удар подставить?
– Я по торговым делам ехал. Хотел меха продать.
– Меха ты в Славене продаешь, – сказал верный словенам сирнанин. – У тебя там и лавка есть. Знаешь, что с предателями делают? Их вешают на первом же попавшемся суку, чтобы ворон порадовать. Хочешь, однако, чтобы тебе глаза вороны выклевали?
Турускана засмеялся, и даже бородой затряс.
– Скоро вернется Войномир, и вы все будете по деревьям висеть…
– Войномир никогда не вернется, – сказал Вадимир, сам не зная, почему и для чего он так говорит. – У Войномира другая судьба, и он ей покорился. Отпустите его, – распорядился княжич. – Поезжай сейчас, Турускана, в Бьярмию, собирай свой дом, и чтобы к моему возвращению тебя там уже не было. Доедешь побыстрее до Славена, закрывай свою лавку, и уезжай куда хочешь. В словенских землях тебя будет ждать смерть. Если еще раз попробуешь к крепости прорваться, здесь смерть найдешь. Крепость со всех сторон окружена.
– Кто ты, чтобы так распоряжаться людьми? – смело для сирнанина спросил Турускана. – Ты какой-то новый воевода или кто? Я не знаю тебя. Почему ты можешь мне запрещать жить среди словен?
– Я – княжич Вадимир, сын князя Буривоя. Отец поставил меня командовать словенскими дружинами. И за свои слова я привык отвечать. Поезжай. У тебя мало времени на сборы. Я уже скоро вернусь. Снимите с него веревки.
Вои разрезали путы на ногах и на руках старого сирнанина. Но помогать взобраться в высокое седло не стали. Но тот сам справился. Сразу развернул лося, и ударил его пятками в крутые бока. Шлепанье широких копыт на мягком снегу стало быстро удаляться.
– Надо бы отследить, – сказал один из воев. – Он может к Астарате в Заломовую податься.
– Правильно, – согласился княжич. – У тебя хороший лук. Поезжай за ним. Если свернет к Заломовой, догони и убей. Я не подумал об Астарате…
Молодой княжич легко признавал свои ошибки, в отличие от своего отца, который всегда считал, что ошибаться не может, а если и может, то об этом не должны знать посторонние.
Княжич посмотрел на небо, определяя оставшееся до рассвета время.
– Пора. К воротам. Строй не держать, вразброд скачем…
Дружинники без сомнений повернули лосей. И дружное шлепанье копыт слилось в единый шумовой фон…
О состоянии духа князя-воеводы Дражко всегда лучше всего сообщали его знаменитые усы. Если Дражко был привычно весел и внешне беспечен, усы его топорщились и тянулись к бровям, если он был угнетен и озабочен, кончики их стремились книзу, хотя последнее мало кому удавалось лицезреть, поскольку князь-воевода на любил показывать миру свое внутреннее состояние, и обычно предпочитал нечто изображать, что никак не отвечало его внутреннему состоянию. Да и вообще он чаще перебарывал свое внутреннее состояние усилием воли, и за повседневными заботами никогда не демонстрировал уныния, считая его признаком человека, не способного к управлению собой и окружающими событиями. А событиями Дражко, по мере сил, стремился управлять, и никак не зависеть от них.