– Сыновья помогали строить? – кивает Глазов на здоровенный кош, выстроенный из свежих лиственничных бревен и по всей плоской крыше засыпанный для тепла землей.
– Нет, я один, – спокойно отвечает наш хозяин, тоже, кстати, Миша. – Этой зимой построил.
Я пытаюсь оценить затраты труда: в общем, тут надо работать без перекуров и без воображения, просто работать – и все. Он говорит, чтобы мы расселялись в юрте, пока у них вечерние хлопоты со скотиной. Он спит на мужской половине слева, хозяйка – справа. Мы можем лечь на полу. Перетаскиваем в юрту свои пожитки, мягко ступая по сухой земле. Впрочем, это не столько земля, сколько высохший навоз или попросту переваренная трава, похожая на торф. В печке – сухие кизяки. Сверху юрту (а следовательно, и нас в ней) облекает толстая войлочная шкура, растянутая красным деревянным каркасом, и постепенно – да, конечно, оно нарастает, покуда не делается совершенно явным, – ощущение, что мы погружены во вселенную или даже попросту в тело какого-то совокупного Животного, мы входим в него, сродняемся с ним, живем им, обогреваемся им, растапливая печь его сухими кизяками, лежим на войлоке или на ковре, опять же сотканном из его, Животного, шерсти, повсюду слышим шевеление Животного, блеяние, меканье, мычание и другие оттенки голосов Животного, испражнения Животного, кашель или чиханье Животного и наконец получаем для ужина куски тела Животного и густой, долго томленый на молоке грубый плиточный чай, по питательности напоминающий суп. Переход в утробу Животного для горожанина, привыкшего к определенным формам быта, не может пройти безболезненно; помню, как в Кабарде, впервые заночевав у чабанов, я все время почесывался, словно давно не мылся; все казалось мне чересчур овчинно и нечисто, но предложенная простокваша была столь вкусна, а спать на войлоке после палатки оказалось так тепло и уютно, что я возблагодарил Животное и простых людей, живущих подле него.
Кстати, когда час вечерних хлопот миновал и Миша со своею женой Анджимой вернулся в юрту для гостеприимства, выяснилось, что прежде он работал механизатором в колхозе, служил земледелию и жил в поселке, но потом все развалилось и он вернулся в кочевье, в мир Животного, и в этом переходе не видит ничего сверхъестественного или необычного. Жена не противилась замыслу мужа: она родилась в кочевье и вернулась туда. Скуластая, смуглая, неразговорчивая. Глазов, подняв очередной тост, стал что-то спрашивать у нее, на что Анджима неожиданно весело засмеялась:
– Скажи ему, что я не то что по-русски, я по-тувински-то плохо говорю…