Мы угощали не только крепкими напитками и обильными яствами. С нами путешествовала молодая женщина по имени Кирсти, изящная ярко-рыжая малышка с нежной фарфоровой кожей и изысканным эдинбургским произношением. Не помню, где мы ее нашли. Бой дал ей прозвище Мухоловка Венеры. По-своему она была так же предана своему ремеслу, как и Альберт своему. Бывало, выходила в коридор вагона, после того как всю ночь ублажала восьмипудового эстонского дипкурьера, с таким видом, будто поболтала часок с подружкой в кондитерской на Принц-стрит. Когда в ее услугах не нуждались, она обычно сидела у меня, прихлебывая виски из моей фляжки («Что сказал бы мой папочка, узнай он, что я пью ирландское») и посвящая меня в свои планы — открыть галантерейный магазин, когда кончится война и она заработает достаточно денег на аренду. Она была неофициальным дополнением нашей команды — Билли Митчетт был бы шокирован, — и я финансировал ее, довольно щедро, из средств, которые я относил к эксплуатационным расходам. Мне также приходилось держать ее подальше от глаз Альберта, ибо ко всему прочему он отличался пуританством. Не знаю, что он думал, когда Кирсти отвергалась и вместо нее в соседнее купе прокрадывался Данни и не выходил оттуда до тех пор, пока над Южными нагорьями не занималась заря.
Попадали мы и в щекотливые положения. Один турок, проведя с Кирсти всего несколько минут, появился в коридоре в нижнем белье как раз тогда, когда Альберт только принимался орудовать шилом и лезвием над вализой этого малого. К счастью, у турка были неприятности с простатой, и к тому времени, как он вернулся, облегчив мочевой пузырь, величиной, должно быть, с футбольный мяч, страдальчески морщась и в то же время подозревая неладное, Альберт успел заделать распоротые стежки и я смог убедить Абдула, что мой подчиненный не химичил с мешком, а, наоборот, старался, чтобы все было в целости и сохранности. Правда, в некоторых случаях нам приходилось прибегать к крайним мерам. Я обнаружил у себя способность угрожать. Даже в незначительных случаях в моих спокойных намеках на возможные неприятности было нечто такое, что оказывалось вполне убедительным. Шантаж, особенно по части секса, в те строгие времена был эффективнее, нежели сегодня. И был более успешным, когда наживкой служил Данни, а не Кирсти. Помню одного несчастного португальца по имени Фонсека, малого средних лет с аристократической осанкой, который вез кучу информации. Обладая лишь элементарным знанием языка, я дольше чем нужно засиделся над бумагами и вдруг почувствовал, что атмосфера в купе стала другой. Альберт кашлянул, я оторвался от бумаг и увидел, что, глядя на меня, в коридоре стоит сеньор Фонсека облаченный в чудный голубой, как небо в Часослове, шелковый халат. Я попросил его войти. Пригласил сесть. Он отказался. Держался учтиво, но оливковое его лицо посерело от гнева. Данни, который провел с ним в трудах пару часов, спал в следующем купе. Я послал за ним Альберта. Зевая и почесывая живот, Данни предстал перед нами. Отослав Альберта покурить в коридор, я минутку помолчал, разглядывая носок моего ботинка. Я убедился, что такие паузы выбивают из колеи даже самых отъявленных наших, как бы сказать?.. жертв, полагаю, это единственное подходящее определение. Фонсека начал заносчиво требовать объяснений, но я его оборвал. Напомнил о законах против гомосексуализма. Упомянул о жене, детях — «Двое, правильно?» Нам о нем было известно все. Данни зевнул. «Не лучше ли, — спросил я, — забыть, что было этой ночью, забыть все случившееся? Я, разумеется, гарантирую вам полное молчание. Слово офицера».