Он вдруг осознал, что уже год совсем не вспоминал о Тричере и оставил без ответа его последнее письмо. Он думать забыл о Питере Риггсе, Викторе де Пойстере, Гунтере Холле. А ведь прежде частенько заглядывал в гости к Виктору с женой в их квартирку на Бликер-стрит, один раз взял с собой Анну. Виктор был художником, прошлой зимой он присылал Гаю приглашение на свою выставку. Гай не пришел и даже не извинился. Он смутно помнил, что Тим как-то приезжал в Нью-Йорк и звал его пообедать. Это случилось как раз в то время, когда Бруно преследовал его звонками, и Гай тогда сослался на дела. Если верить трактату «Теология Германика»,[10] древние германцы решали, виновен человек или нет, в зависимости от того, много ли друзей готовы за него поручиться. И кто поручится за него теперь? Он никогда не уделял друзьям достаточно времени, да они и не ждали от него особого внимания, но теперь избегали его, инстинктивно чувствуя, что он недостоин их дружбы.
Утром перед церемонией Боб Тричер был с ним в церкви. Гай бродил кругами, вызывая в памяти чертежи больницы, цепляясь за них как за последнюю соломинку, единственное свидетельство своего существования. Больница удалась на славу, Боб Тричер ее хвалил. Гай доказал, что еще способен творить.
Боб оставил попытки завязать разговор и сидел, сложив руки на груди; на его круглом лице застыло любезно-рассеянное выражение. Он думал, что Гай просто волнуется. Ему было невдомек, какие мысли у друга на душе. Гаю постоянно мерещилось, что люди видят его насквозь, хотя он понимал — это не так. В том-то и заключался весь ужас происходящего. До чего легко можно скрывать свою истинную личину! Гай ждал начала свадьбы в маленькой каменной комнатке с высоким зарешеченным окном, и она представлялась ему тюрьмой, а гул голосов снаружи — ропотом взбешенной толпы, готовой взять тюрьму штурмом и собственными руками учинить над ним расправу.
— Ты, случайно, выпить не прихватил?
Боб подпрыгнул на стуле.
— Прихватил, конечно! Надо же, карман оттягивает, а из головы вылетело!
Он поставил на стол бутылку и подвинул к Гаю.
Боб был человеком скромным, но жизнерадостным, в свои сорок пять убежденным холостяком, целиком посвятившим себя профессии.
— После тебя. — Он кивнул Гаю на бутылку. — Давай-ка выпьем с тобой за Анну. Красивая у тебя невеста. — Он улыбнулся и тихо добавил: — Прекрасна, как белый мост.
Гай смотрел на откупоренную бутылку. В голосах за окном теперь звучала насмешка; над ним и Анной глумились. Бутылка тоже была частью всеобщего веселья, комический зеленый спутник традиционной свадьбы. Гай пил виски на свадьбе с Мириам. Он схватил бутылку и швырнул в стену. Удар и звон осколков на секунду заглушили уханье труб, голоса, дурацкое тремоло органа.