Точные детали ушедшего быта говорят о вдумчивости и наблюдательности автора:
«А мыла… мыла-то вообще не было, был каустик, вот им и стирали. Он едкий, правда, но в воду положишь – и ничего. А вшей сколько! Вши были повсюду» («Юродивые дни»); «Многому я в то время научилась: выкапывала обломки бомб, выгребала стекольные осколки, строгала и пилила тёс, ямки вручную копала, а в июльскую сушь за водой на Волгу ходила. Ведра три завсегда притаскивала, вот грыжа у меня и образовалась» («Плодоносный большак»); «…мы всем городом взвыли, когда из икон кормушки для скота мастерили, а сколько ликов святых на собачьи будки пошло. Прости, Господи! Помню запах тех костров, странный он был, ладан напоминал, а дымовая завеса возносилась в небо и пахла смирной» («Свинцовые косы»).
Один из лучших рассказов в книге, «Блаженная пигалица», – короткая (всего на пять страничек), но пробивающая читателя насквозь история. Уродливая карлица-горбунья Таня, вполне объяснимо ставшая объектом насмешек и передразниваний дворовых мальчишек, родилась в мае победного 1945-го сразу после неожиданного и подлого обстрела. Одна из последних жертв войны, она с самого рождения оказалась обречена на покалеченную жизнь.
Во времена разгула «воинствующего безбожия» вера является для героев Орлова высшей и самой сокровенной стороной жизни, главной внутренней опорой, позволяющей выстоять в самых жутких испытаниях. «Как я тогда плакала, причитала, как безголовая, Богородицу на помощь звала, милиционер рядом стоял метрах в трёх, и опять дядя Вася рядом оказался, взял меня за руку и увёл. Знать, до самой Богородицы докричалась» («Юродивые дни»).
Практически через каждую историю протянута нить ко времени Великой Отечественной войны; и даже такой блестящий экскурс в наполеоновскую эпоху, как «Бородинское крещенье», напомнит нам не только о событиях 1812-го, но также и об эпизодах 1941 и 1945 годов.
Прочитанная «Кравотынь» порождает недоумение – книга совсем тонкая, всего-то сотня с небольшим страниц. Но сколько судеб удалось вскрыть автору, сколько потрясающих подробностей уместилось под этой обложкой песочного цвета с багровой полосой! Именно такое завораживающее впечатление, вероятно, и подтолкнуло признаться писателя и преподавателя Литинститута Александра Петровича Торопцева: «это сама жизнь, судьбы людей, о существовании которых в Советском Союзе я, например, даже не догадывался. И знаешь, Саша, хочется продолжения» .
Продолжения действительно хочется. Но, оказывается, писать всерьёз, глубоко погружаясь в переломную эпоху войны и восстановления нашему современнику выматывающе сложно.