– Смею уверить вас, полковник, они были. Про них Михаил писал мне в одном письме.
– Не знаю, я их не видел. Может, они и были, не буду оспаривать сие утверждение. А ежели и были. Ведь допустима и такая картина. Боташев, разочаровавшись в своем творчестве, мог спокойно сжечь сии записки в печке или выбросить в выгребную яму. Отчего бы нет. Может статься, именно такое и произошло в реальной действительности. Вот посему мемуары и не нашли. А не посему, что их кто-то украл.
Голевский пожал плечами.
– Может и так.
Больше темы убийства Александр Дмитриевич не касался. Разговоры свелись к погоде. Еще древние приметили: если собеседникам нечего сказать друг другу, они обычно говорят о погоде.
Едва дверь за Голевским закрылась, полковник саркастично усмехнулся, подошел к банке с тарантулом и постучал по стеклу.
– Не спишь, аспид? – ласково проворковал Журавлев.
Паук не шелохнулся.
– Видал, чудище, какие люди бывают? Глупейшие. Тоже мне представитель Следственного комитета. Кто вы, месье Голевский? Агент третьего отделения? Слишком вы, месье шпион, любите совать нос не в свои дела. А здесь могут, не ровен час, и оторвать его, нос этот любопытствующий. Вот так-с. Ты согласен со мной, чудище лупоглазое?
Журавлев снова постучал – паук шевельнулся. Довольная усмешка мелькнула на губах полковника.
– Так-то. Я всегда прав. Ну, спи, мой родненький, спи, мой хорошенький. Силы нам еще понадобятся…
Паук стал хаотично ползать по дну банки. И зачем его потревожили? Для какой цели?
* * *
От Журавлева капитан прямиком направился к Мухину.
Мичман встретил товарища весьма гостеприимно. Предложил ему выпить, и Голевский не отказался. Выпили по первой, по второй, третьей. Разговорились. Гвардейца-моряка потянуло на политические рассуждения.
– Как удивительно случилось! К мечам рванулись наши руки, и лишь оковы обрели!.. – сокрушенно продекламировал известные строки Мухин. – М-да-а… И все же мы могли победить, Голевский. Могли! Да-с! Ежели бы Розен и Бистром были чуточку решительнее, то Финляндский и Егерские полки были бы с нами. Ежели бы Якубович с Булатовым не струсили, ах, ежели бы кавалергарды поддержали нас… Эх, ежели бы все выступили одновременно, смело и решительно, то Николашке наступила бы амба.
– Да, ежели бы да кабы. Это уже далекое прошлое, Федор. Для какой такой надобности его следует ворошить, я не понимаю вовсе. Нравится заниматься самобичеванием?
– Хочется, Саша, хочется. Ах, порой как хочется – просто сил нет! До боли, до хруста, до крови желаю возвращения прошлого. Недаром нас называют людьми четырнадцатого декабря. Для нас никогда не наступит пятнадцатое. Хоть и пройдет десять, пятнадцать, тридцать лет.