Ланжевен и Доминик расхохотались, Профессор по-прежнему жевал, не обращая внимания на шутки. Шарбонно взъярился еще больше.
– Эй ты, идиот, шотландский олух, ты хоть слышишь, что тебе говорят?
Профессор продолжал невозмутимо жевать кашу, как корова жвачку.
Шарбонно криво улыбнулся – упускать такую возможность он не собирался.
– А что у него с глазом?
Вступать в разговор с Шарбонно никто не спешил, все молчали. Наконец Ланжевен ответил:
– Выбили в драке. В Монреале.
– Жуть. Каждый раз вздрагиваю, как вижу. Таращится на меня этой штукой целый день.
– Слепой глаз не может таращиться, – ответил Ла Вьерж, который успел привыкнуть к Профессору или, по крайней мере, зауважать его умение управляться с веслом. Да и Шарбонно он не жаловал: ворчание старика переводчика успело утомить его раньше, чем лодка миновала первый речной поворот.
– А я говорю – таращится, – не отступался Шарбонно. – Как будто из-за угла подглядывает. И не мигает никогда. Не понимаю, как глаз не пересохнет.
– Даже если глаз и видел бы – на тебя, Шарбонно, и глядеть-то незачем.
– Мог бы и повязкой закрыть. А то дождется – я сам ему глаз замотаю.
– Ну и замотай. Хоть чем-то полезным займешься.
– Я тебе не мальчик на побегушках! – взвился Шарбонно с пеной у рта. – Еще порадуешься мне, когда арикара придут за твоим скальпом! Да я тропы зарубками отмечал вместе с Льюисом и Кларком, когда ты еще пеленки пачкал!
– Заткнись уже! Еще слово про твоих Льюиса и Кларка – и я пущу себе пулю в лоб. А лучше – тебе в лоб! То-то все порадуются.
– Ça suffit![14] – не выдержал Ланжевен. – Прекратите. Впору вас обоих застрелить, да только вы мне еще понадобитесь.
Шарбонно торжествующе хохотнул.
– Не расслабляйся, Шарбонно. Нас мало, и бездельничать тут некогда. Будешь делать то же, что и остальные. Можешь начать прямо сегодня – караулишь лагерь с полуночи до рассвета.
На этот раз хохотнул Ла Вьерж. Шарбонно отошел от костра и, бормоча что-то об экспедиции и походах, принялся раскладывать постель под каноэ.
– А почему это он сегодня под лодкой спит? – возмутился Ла Вьерж.
Ланжевен раскрыл было рот для ответа, однако Доминик не дал ему вмешаться.
– Оставь, пусть его.
5 декабря 1823 года
На следующее утро Профессора разбудили сразу две неотложные нужды: нужда согреться и нужда отлить. Толстое шерстяное одеяло закрывало его только до щиколоток, и то если лежать скорчившись на боку. Приподняв голову, он глянул вокруг зрячим глазом и обнаружил, что за ночь на одеяле осел иней.
Хотя первые лучи нового дня уже начали просачиваться из-под восточного горизонта, на небе еще сияла луна. Все, кроме Шарбонно, спали вокруг дымящихся углей костра.