– Я никому и никогда не говорила «прости», – раскрыла карты Свон, – искренне, чтобы от души. Я всю жизнь была грубой, резкой, не думающей о своих словах, никому не нужной, брошенной девчонкой с улицы. Я не умею говорить ни слов благодарности, ни простой человеческой вежливости, – стоя спиной и не видя, что делает Миллс, говорила Эмма, – я умею только одно – это сдерживать свои обещания и раскрывать дела в участке. Преступники, наркоторговцы, бомжи и проститутки – вот тот контингент, с которым я всю свою долбаную жизнь общалась. Я – старый солдат, – усмехнулась от своих слов Эмма, – который не знает ни слов любви, ни сожаления. Но это мать твою, совершенно не значит, что я это не чувствую, – резко ударила себя по голове от последних слов Эмма и сразу скрючилась от резкой боли.
– Спорить на девушку, которую видишь первый раз в жизни, ты можешь, а сказать ей прости – нет. Мне не нужно твое «прости», – заканчивая обработку, сказала Реджина и пошла на кухню, отнести аптечку.
– А кто сказал, что мне это так просто далось?! – усмехнулась Свон и пошла вслед за Миллс, – ударь меня. Я знаю, ты это хочешь.
– Что мне это даст? Тебя и так сегодня били, но легкости от этого я ни на грамм не почувствовала, – делая вид, что что-то делает, ответила Реджина.
– Ударь! – подошла вплотную к Миллс Эмма, – может, станет. Давай же, попробуй! – и сквозь боль потянула Миллс за руку, разворачивая к себе лицом, – ударь, выскажи всё!
– Идиотка! Ты все испортила. Ты все испортила сама! Ну, зачем, зачем это всё?! – смотря в глаза, спрашивала Реджина, – почему не воспользовалась в первый же день?
– Потому что нужно было, чтобы ты сама этого захотела. Я не принуждаю, Миллс, я беру, то, что мне дают, – кинула резко Эмма.
– Так говорила же тебе, бери! – прорычала Реджина, – Свон, ты сама вообще знаешь, чего хочешь?
– Знаю, как никто другой я знаю, что хочу. Но меня никто не понимает. Ни ты, ни Джонс, никто, понимаешь? – крикнула Свон и отошла от Миллс на один шаг, – я знаю как не права, споря на тебя. Но ты и понятия не имеешь, как я именно этому спору и благодарна.
Миллс закрыла глаза и сжала зубы.
– А ты мне давала шанс тебя понять? Ты даже сейчас говоришь загадками.
– Я рассказала тебе о себе больше чем кому-либо, – спокойно сказала Эмма, смотря в закрытые глаза Миллс, – ты была там, куда я никого никогда не приводила. Я беспрекословно слушала тебя во всем, вне работы и держала ту дистанцию, которую ты построила. Я ни к кому и никогда не испытывала тех чувств и эмоций, что вызываешь у меня ты, сержант.