Анжелика оставила на стоянке свою машину и пересела в машину Мамонтова.
– Я с ним познакомился еще тогда, когда возглавлял одну из самых крупных российских компаний. Не знаю, откуда, но возникла мысль начать собирать современную живопись. Многие русские бизнесмены прошлого ездили в Париж, чтобы приобретать картины у малоизвестных художников, которым через несколько десятилетий, чаще всего после смерти, присваивалось почетное звание гениев. Я подумал, что все может повториться и на этом историческом витке. Если глубоко копнуть, то по большому счету с тех пор ничего не изменилось. Я попал на выставку этого художника и был поражен его творчеством. И сразу же приобрел с дюжины его картин, повергнув парня в изумление, так как до этого его работы покупали крайне редко. Когда я же я сюда переселился, то возобновил знакомство, хотя в первое время мне было совсем не до покупок полотен. Но когда дела немного поправились, я снова стал иногда что-то прикупать. Хотя сейчас у меня почти нет интереса к собиранию живописи. Разве уж если что-то сильно понравится. У коллекционера всегда остро стоит вопрос, что будет с коллекцией, когда его не станет? У меня нет на него ответа. И пока я его не найду, не появится желание активно заниматься собирательством.
Анжелика, что называется, кожей почувствовала всю содержащуюся в этих словах горечь. И одновременно ощутила прилив нежности и сочувствия к Мамонтову. Она была застигнута врасплох этими чувствами и несколько мгновений пребывала в растерянности. Она понимала, что ей еще предстоит осмыслить, что означают эти переживания.
– Я уверена, что у вас еще возникнет желание продолжать коллекционирование картин, – мягко сказала она.
Мамонтов покосился на нее, но предпочел ответить молчанием. Судя по всему, у него такой уверенности не было.
Художник жил в самом обычном парижском доме на последнем этаже. Одет он был, как и положено человеку искусства, не придающего никакого значения условностям: в измаженном краской свитере и протертых почти до дыр джинсах.
– Это Клод Дювуаль, – представил Мамонтов художника. – А это самая красивая из всех ныне живущих женщин мадам Анжелика Оболенская.
Художник бесцеремонно взял Анжелику за подбородок и повернул лицо к свету.
– А ты прав, – сказал он Мамонтову, – настоящая красота. Только русские бывают так идеально красивы. Вы попали как раз туда, куда вам нужно. Сейчас вы все поймете. Пойдемте.
Клод вполне по-свойски, словно старую знакомую, схватил Анжелику за руку и силой, хотя она и не сопротивлялась, потащил наверх. Пока они поднимались по скрипучей деревянной лестнице, он несколько раз оборачивался, бросал на нее пристальные взгляды и восклицал: «невероятно».