Аййяй! Да он сумасшедший! Так за достоинства меня ухватил, что из глаз слёзы брызнули. Я только рот отворил, чтобы воздуха глотнуть, который весь из меня вышел от боли, а он, сука, ствол пистолета мне в рот засунул. Стою я, из глаз слёзы непроизвольно катятся. Боль невыносимая, и дёрнуться не могу - боюсь. Потому что краем глаза вижу, что пистолет у этого придурка на боевом взводе.
И тут впервые за много лет я испугался по - настоящему. Не то, чтобы я ничего не боялся, но умел со страхом своим справляться, а тут накатило на меня, как в детстве, когда отец садился водку пить, а двери на ключ закрывал. Мы уже сидели за занавеской с мамкой в обнимку и плакали тихо, трясясь от страха, знали, что за этим последует. Если он перед тем, как пить, закрывал двери, это означало, что его где-то кто-то обидел, и теперь он будет вымещать свои обиды на нас с мамкой.
Так оно обычно и случалось: он допивал, а потом зверски избивал и мать, и меня - как попало и чем попало, а когда доходила очередь до меня, он приговаривал, накручивая на руку кожаный ремень:
- Сейчас у нас, сынок, будет урок пения. Чем лучше споёшь, тем урок будет короче. Понял, сынок?
Я, размазывая по всей морде сопли, покорно кивал головой, отчаянно сглатывая всхлипы. Шума отец не терпел. Если я не выдерживал и громко плакал, или кричал, он входил в раж и мог избить очень сильно.
- Что будем петь, сынок? - ласково спрашивал он.
- "Славное море, священный Байкал...", - всхлипывал я.
- А ты слова хорошо выучил? - ласково выспрашивал папаня. - Ты же знаешь, сынок, что песня - это произведение искусства, а портить произведения искусства нельзя. Знаешь?
Я кивал головой.
- Ну, тогда - давай! - командовал папаня, замахиваясь ремнём.
Я брал правой рукой согнутую правую же ногу, скакал на месте на левой и старательно выводил дрожащим голосом, прыгая на одной ножке:
- Слаааа-вное мооооре - священный Байкаааааал...
И втягивал голову в плечи, ожидал первого удара ремня...
Почему-то именно сейчас я вспомнил все свои детские ощущения, потому что они повторились, и вспомнил ещё, как этот задохлик в очках-телескопах, с камерой, говорил что-то про племянника, которого убили сегодня.
Ой, мать... Этот старый хрен почему-то решил, что это я его племянника замочил. Кто-то на меня стукнул, навёл кто-то. Он же, гад, меня высматривал, меня пас возле кафе. Я хотел сказать, объяснить этому сумасшедшему, что не я его племяша стукнул, но только и сумел что-то пискнуть, как ствол скользнул глубже, почти в горло.
И тут на меня накатила тошнота, я стоял и икал, сдерживая безумные позывы рвоты, а передо мной плясали сумасшедшие глаза этого полковника, или подполковника, хрен его знает там. И я впервые в жизни увидел вдруг совсем побелевшие глаза, пустые и бесцветные, и понял, что вот ещё секунда, и он нажмёт курок. И взывать к нему бесполезно, он ушёл уже за ту черту, когда никого и ничего не слышат, я знаю такое состояние. Это, как в скафандре. Всё видишь, но ничего и никого не слышишь.