Он вылупился на меня. А может, просто его внимание привлек мой шелковый галстук.
— Ты, должно быть, впервые в этих краях, парнишка.
— Да, сэр! — я почти пролаял последнее слово. Неужели моим белым подчиненным в армии было так же противно обращаться ко мне «сэр»?
— Так ты уж в Кентукки. Ты далеко путь держишь?
— Это… в Луисвилль.
— Ну, так жми на газ, парнишка, тебе еще крутить и крутить баранку, — и он стал объяснять мне, как проехать. Потом залил пять галлонов и сказал, что с меня доллар шестьдесят пять.
Доставая бумажник, я мельком глянул на стрелку уровня горючего. Его длинное лицо побагровело:
— В чем дело? Ты что, мне не веришь, парнишка?
Я чуть не разодрал свой бумажник — так я в него вцепился при эти словах. Но сдержался, выдавил вымученную улыбку и, передав в окно пятерку, ответил:
— Да нет, шеф, я только посмотрел, нет ли тут у вас телефона-автомата. — Телефон у двери в офис я заметил сразу. Только слепой мог его не увидеть.
— А! — протянул он, сразу остыв. Отдавая мне сдачу, он добавил: — Езжай прямо по этой дороге, через милю увидишь направо проселок. Проедешь по нему ярдов двести — там будет магазин для цветных.
— Спасибо, сэр, — прогавкал я и уехал.
Магазин для цветных оказался просто перестроенным сараем с немытыми окнами — судя по его виду, можно было предположить, что достаточно легкого порыва ветра — и его сметет с лица земли. Когда я вошел внутрь, моему взору предстали ряды консервов позади прилавка, музыкальный автомат, телефон на стене, два самодельных стола. У дальней стены в оцинкованной ванне с тающим льдом плавали бутылки пива и содовой.
Худощавый парень с вострым личиком светло-коричневого оттенка стоял, облокотившись, у прилавка и поигрывал пустой бутылкой. А за прилавком высился здоровенный хмырь — под шесть футов пять дюймов ростом и не меньше трехсот пятидесяти фунтов мослов и зажиревшего мяса. Но весь этот вес был довольно равномерно распределен по его туловищу и двигался он довольно легко, так что с виду походил на футболиста в полном снаряжении. Лицо у него было размером с хорошую тыкву, грязно-коричневого цвета, и на одной щеке красовался глубокий шрам от ножа. Его маслянистые лоснящиеся волосы были точно приклеены к гигантской куполообразной голове под бейсболкой, а хлопчатобумажная рубаха и штаны, должно быть, были отлиты из железа — а иначе как же они не лопались под напором его плоти и жира.
Когда я вошел, Худой глянул на меня краем глаза, а Толстун спросил:
— Недавно в наших краях, а, парнишка?
— Да, недавно, и за сегодняшнее утро я уже сыт по горло этими «парнишками». Разменяй-ка мне доллар — я хочу позвонить.