Крики делались всё тише, вот уже одно эхо было слышно в коридоре. Всё смолкло.
Опять поплыли мимо колпаки поварих, кастрюли, перехваченные под ручки полотенцами. Застучали ложки.
— Слышали?! — воскликнул Шурка. — Зоя? Митя? Аня? Слышали?
И вдруг уставился на стол: кусок хлеба исчез. Не может быть! Шурка повертел головой.
— Ты!.. — воскликнул он.
Рядом Зоя-Нинель изо всех сил работала челюстями, щеки ее ходили ходуном, а взгляд, которым она ответила Шурке, был виноватый, испуганный. И Шурка осекся. Девочка торопливо проглотила украденный хлеб. Шурка уставился в стакан с мутным чаем.
— Дай ему другой кусок, — крикнула одна повариха другой.
— Еще чего! — завопила та. — Государство на этих врагов тратится. А они тут жиреют! Обойдется!
Все смотрели в свою тарелку, сосредоточенно подгребая ложками. Шурка запнулся взглядом о плакат: «Когда я ем, я глух и нем».
В дверь с шумом ворвалась Тумба. К руке она прижимала серую тряпку.
— Жрете, гады? Ну жрите, жрите, пока государство кормит, — пробурчала она, разматывая тряпку: девочка ее укусила. — Не кормить вас надо, а…
Шуркины мысли метались: «Ошибка. Вот оно, слово! И я здесь по ошибке! Я не враг. И мама, папа, Бобка… Не враги… Папа! Мама! Таня!.. Я должен их найти».
Он был так взволнован, что не огорчился и не обиделся из-за хлеба.
— Зоя, — тихо позвал он.
Быстрый взгляд — как две мышки метнулись.
— Это не я! — испуганно отозвалась та, торопливо жуя и проглатывая. — Я не брала!
— Ты не поняла. Мне не жалко.
Зоя поспешно проглотила. Глаза ее были скошены в Шуркину тарелку.
— Я съем твою кашу? Если ты не хочешь.
— Почему ты здесь?
— Не знаю. Так надо.
— Твои папа и мама не враги.
— Если я здесь, значит, они враги, — равнодушно ответила Зоя-Нинель. — Невиноватых не наказывают.
— Это не ты так думаешь, — зашептал Шурка.
— Я есть хочу-у-у, — захныкала девочка.
— Ма-а-алчать! — подскочила к ним Тумба. — Когда я ем, я глух и нем!!! — заорала она Шурке в самое ухо.
А Зоя быстро подменила его полную тарелку на свою пустую и принялась жадно работать ложкой, запихивая кашу в рот.
Все остальные демонстративно отвернулись.
Шурка покорно выпил остывший чай и вместе со всеми потопал в спальню.
А утром их снова повели в столовую. Шурка, с которого постоянно спадали огромные, не по размеру, ботинки, замешкался. И вдруг увидел их колонну со стороны: все в сереньких пижамах, все без волос — и от этого какие-то особенно ушастые и глазастые.
Шурка не мог различить ни Аню, ни Зою, ни Митю. «А я? А меня? — подумал он. — Я такой же, как они. Таня никогда меня не узнает!»