Перед обветренным, грубым и наивным лицом Сегундо Дуэлоса, Моника постепенно успокаивалась, возвращаясь от своих видений, чтобы разглядеть зловещий пейзаж.
– Мы боялись, что вы прошли через солдат, попали в их грубые руки. Ладно, не хочу даже думать. Вечером двух женщин они избили в деревне. Это дикари, хозяйка. Скажу вам, что еще не рассказали капитану, потому что когда он узнает… Прекрасно знаю, как он их… Идемте, хозяйка, идемте! Любая волна может унести. Вы совершенно вымокли и навредили себе. Вам надо бы принять что-нибудь горячее и сменить одежду. Идемте…
Он протянул руку, но не осмелился коснуться и прервать напряженные размышления Моники. Внезапно она, казалось, решилась:
– Сегундо, вы умеете грести и управлять лодкой, правда?
– Что делает в море мужчина, то же самое умею делать и я. Это мое ремесло, хозяйка.
– Вы не смогли бы увезти меня этой ночью в Сен-Пьер?
– В Сен-Пьер на лодке? – крайне изумился Сегундо. – В такое море? В такое время?
– Однажды вы высадились с Люцифера в маленькую лодку в таком же море, как сейчас. Я прекрасно помню.
– Вспомните, что это был капитан. Он греб собственными руками.
– Вы же сказали, что делаете все, что делает человек в море.
– Ах, черт! Но не уточнил, что с капитаном это возможно. Он в море больше, чем человек. В море и на земле, хозяйка. Это вы должны знать лучше всех.
– Возможно. Но не в этом случае. Речь о том, чтобы вы не подвергались опасности, когда будете везти меня.
– Нет, я не сумасшедший. Это все равно что броситься с головой в омут. Простите меня, хозяйка, прикажите другое. У нас приказ капитана слушаться вас всегда, но этого я не могу сделать… – Изменившись в лице, он воскликнул: – О, капитан!
Он увидел его, подняв повыше фонарь. Рядом, лишь в паре метров. У него не было фонаря и светильника, его голос прогремел, как за штурвалом своей шхуны:
– Выходите немедленно. Неужели не видно, что волна нарастает? Любая может унести. Быстро, наверх! Выбирайтесь оттуда! Это очень опасное место!
– Это я и говорил сеньоре, капитан… – Хуан оттащил Монику, не дав ей времени возразить и избежать железных ручищ, которые подняли ее, как перышко. Он взобрался с ней на камни и донес до разрушенной лачуги, посадил на единственную деревянную скамейку. Небеленые стены напоминали каменную пещеру, пол был тщательно очищен от земли. Золотым светом освещали два корабельных фонаря, веселый огонь горел в переносной печи у дверей.
Со скамейки Моника молчаливо смотрела на него. Даже грубая одежда моряка делала его гибким, стройным, придавая горячность и пугающую привлекательность. Но в потрясающих итальянских глазах высокомерное выражение усилилось. Тем не менее, в них горела удивительная страсть, когда они долго и напряженно смотрели на Монику.