Секретарю было лет тридцать, и он сидел за почти пустым столом, если не считать телефонного аппарата, блокнота и карандаша. Если раздавалось мягкое жужжание телефона, секретарь брал трубку, слушал, говорил «да» или «нет», делал пометку в блокноте и клал трубку на место. Для мужчин ростом в шесть футов два дюйма и весом 175 фунтов, крепкого и мускулистого, такая работа казалась чересчур спокойной.
Когда он не отвечал «да» или «нет», то терпеливо сидел за столом с видом человека, привыкшего ждать. Изредка он бросал на меня короткий взгляд, хотя я не слишком интересовал его. Моя единственная попытка завязать разговор закончилась неудачей. Я спросил: «Давно ли вы в профсоюзе?» Он ответил: «Нет, не очень». Я замолчал до очередного жужжания телефона.
Я достал жестяную коробочку, свернул сигарету, закурил и предался воспоминаниям. С Уорнером Бастером Гэллопсом я познакомился на автобусной станции Бирмингема в 1964 году. Он, Мурфин и я встретились там, чтобы обсудить за ленчем интересующие нас проблемы, а в шестьдесят четвертом году, несмотря на решение Верховного суда, в Бирмингеме нашлось бы немного ресторанов и баров, где двое белых и негр могли поесть вместе, не вызывая возмущения окружающих. Мурфин и я приехали в Бирмингем не для того, чтобы бороться с сегрегацией в системе общественного питания. Мы приехали за восемью голосами.
Уорнеру Б. Гэллопсу было тогда чуть больше двадцати четырех лет, то есть теперь ему шел тридцать седьмой год. Высокий, очень черный, немного застенчивый, с неторопливой речью, тщательным выговором каждого слова, он словно опасался допустить в разговоре грамматическую ошибку. Особых ошибок я не заметил, а если б они и были, то не стал бы его поправлять, потому что хотел получить контролируемые Гэллопсом и нужные мне восемь голосов.
Он, Мурфин и я двигались вдоль линии самообслуживания кафетерия автобусной станции. Гэллопс шел первым. Я помню, как посмотрел на кассиршу, белую женщину средних лет с лживыми глазами и жестоким ртом. Ее взгляд не отрывался от Гэллопса, источая жаркую, выжигающую душу ненависть.
Не сводя глаз с Гэллопса, она начала пробивать стоимость взятой нами еды на кассовом аппарате. Она ни разу не взглянула на наши подносы, ни разу не взглянула на кнопки кассового аппарата. Она шевелилась, она пыталась убить Гэллопса своим взглядом.
Когда он и Мурфин прошли мимо кассирши, ее смертоносный взгляд упал на меня. К этому моменту ненависть стала столь горяча, что от нее плавились мозги.
— Хороший сегодня денек, — сказал я.
Она вырвала из кассы чек и швырнула его мне. Три наших довольно паршивых ленча на автобусной станции в Бирмингеме стоили тридцать два доллара и сорок один цент, кругленькую сумму, которую мне не забыть до конца дней.