– Это так. – Лицо Майло, казалось, не выражало абсолютно никаких чувств.
– А телесные повреждения, будь то полученные в драке или во время других мальчишеских развлечений, – продолжал Гуд, – например, когда они лазали по деревьям, катались верхом и тому подобное, – они никогда не были серьезными? Я имею в виду переломы, сильные ушибы, опасные раны…
– Нет, только ссадины и иногда большие синяки. – Рэйвенсбрук внешне по-прежнему оставался бесстрастным, а голос его звучал ровно.
– Скажите, милорд, а не случалось так, чтобы один из братьев получал более сильные телесные повреждения, чем другой?
– Нет, насколько я помню, они казались совершенно одинаковыми.
Эбенезер пожал плечами.
– И вы не замечали ничего серьезного, что могло навести вас на мысли о намеренном желании нанести увечье или пожизненную травму?
– Нет.
– Иными словами, с вашими подопечными случалось не более того, что могло случиться в детстве с вами или, скажем, со мною?
– Да, если вам будет так угодно, – согласился Рэйвенсбрук, проговорив эти слова ровным, лишенным видимого интереса тоном, словно этот разговор навевал на него скуку.
– То есть, по вашему мнению, эта достойная сожаления зависть не приводила ни к чему, кроме словесных стычек? – настойчиво интересовался защитник.
– Да, насколько мне известно.
Гуд взглянул на членов суда с широкой ослепительной улыбкой и объявил:
– Благодарю вас, милорд, у меня всё.
Слушание дела продолжалось после полудня и весь следующий день. Рэтбоун вызвал в зал Арбатнота, подтвердившего, что в день своего исчезновения Энгус находился в конторе, а потом, после того как к нему приходила какая-то женщина, заявил, что хочет встретиться с братом, после чего ушел, обещав вернуться в крайнем случае на следующий день.
Эбенезер не мог запутать его и даже не пытался этого сделать.
Затем последовала целая череда свидетелей из Лаймхауса и Собачьего острова. Каждый из них добавлял новые подробности к медленно вырисовывающейся весьма расплывчатой картине, где все по-прежнему оставалось неопределенным, не позволяющим сделать те или иные выводы. Однако сама по себе эта картина казалась довольно мрачной, проникнутой духом трагедии, которую все присутствующие в зале суда ощущали словно пронизывающий воздух леденящий холод.
Рэтбоун не переставал исподволь наблюдать за Эстер, сидевшей возле Энид Рэйвенсбрук; он следил за выражением лиц двух этих женщин в те минуты, когда перед их глазами один за другим проходили испуганные и подавленные собственными заботами люди, чьи немногословные выступления напоминали скупые штрихи, придававшие новые оттенки этой истории, по-прежнему изобиловавшей пробелами и темными местами. Обвинитель заставлял себя не придавать этому чрезмерного значения. Их чувства не имели значения так же, как и чувства Кейлеба, сидевшего теперь подавшись вперед, устремив взгляд в зал. Оливер, правда, не мог угадать, на чьем лице тот сосредоточил внимание, однако лицо Стоуна по-прежнему оставалось исполненным злобы, смешанной с болью и каким-то непонятным торжеством.