— Курсант Бездей!
— Бедзей, товарищ мичман. Я!
В шеренгах трясутся, морды скоро лопнут от натуги. Терпят. Не смеются. Никому не хочется в «преступнички» попасть.
Мичман вечернюю поверку закончил, проскрипел:
— Вольно, разойдись…
Покашливая, покряхтывая в баталерку проковылял.
Наконец, долгожданное:
— Команде приготовиться ко сну.
Как гудят ноги после строевой! Как мы все устали в этот первый день в «учебке»! Ни фига себе, служба! Пехота какая–то! Флотом и не пахнет. Скорее бы на корабль! Вот там — да! А здесь? Шагистика!
— Фо, гму акку, гатно зап, гавить, сложить на банки квад, гатом, — надрывается Петухов. — Чтобы белая полосочка от тельника была видна. Гюйс све, гху, на нём, гемень свё, гнутый. Гады у ножки койки поставить. Быст, го, быст, го!
Мы уже знаем: банки — обыкновенные табуретки. Гюйс — синий, с белыми полосками по краям, воротник, пристёгиваемый двумя пуговками к голландке. Гады — тяжёлые, сыромятные ботинки, пахнущие ваксой, с подковками на каблуках.
Заправили. Петухов по ряду коек идёт, проверяет. Вот полосочка тельника у курсанта Полищука криво лежит на робе. У Агеева «квад, гат» не получился. П, гонин гюйс не, газгладил. Не понравилось Петухову. Идёт, сбрасывает с банок одежду.
— Зап, гавить снова!
Убираем складочки, выравниваем полосочки. Брюки, голландка, тельняшка сложены на банках–табуретках стопками, как ножом со всех сторон обрезаны. Чётко, на одной линии синеют гюйсы.
Входит дневальный. Выключает свет. Кубрик погружается в сине–фиолетовую темноту ночного плафона.
— Отбой!
До чего приятно лежать в чистой постели, накрывшись стерильно–белыми, новыми, ещё хрустящими простынями, сохранившими запах швейной фабрики и вещевого склада. Хорошо! После душного вагона и жёстких нар в «Экипаже», после жаркого, взбалмошного дня. Спать! Спать! Спать!
Тихо в кубрике. Чуть мерцает сине–фиолетовый плафон, слабо освещая двухъярусные койки. Сладко спят будущие подводники, покорители океанских глубин, корсары морей. Умаялись с непривычки. Не чувствуют спёртого воздуха и запаха пота от сотни разгорячённых тел. Не слышат торопливых шагов дневального.
Кубрик озаряется ярким электрическим светом, оглашается громовыми голосами дежурного, инструкторов.
— Рота-а! По–о–дъём! Учебно–боевая тревога!
— Первый взвод становись!
— Второй взвод…
— Т, гетий! Быст, го! Быст, го!
Что тут началось! Прыгание с верхних коек на головы тех, кто внизу. Надевание брюк с нескольких попыток. С первого раза впопыхах флотские брюки правильно надеть не получается, а всё задом наперёд. Вот уже рота стоит, а курсант Блохин никак обуться не может. Кто–то из незлобивых заподлянщиков, так, хохмы ради, всунул в его ботинок ножку койки. Блохин спросонья не поймёт, тянет ботинок вместе с ножкой. Пока сообразил, приподнял ножку, освободил злосчастный ботинок, в строй опоздал. Теперь из–за него, а скорее, из–за чьей–то глупой выходки, жди новой учебной тревоги.