— Заждалиси старого промысловика, — подскакивал на ходу. — Степан вам привет передает, в гости поджидаи-ит. От… и — до!..
* * *
На шестом году учебы в институте Люба приехала не одна и, как выяснилось, с мужем. Оженились без ведома родителей, но оправдываться не стали. Муж Виктор оказался мужчиной разговорчивым, глядел с усмешечкой, острил. И по двору прошелся, и в стайку дверь открыл, и по бревнам дома рукой похлопал, наподобие того как хлопают по боку дозревающего кабанка, — по хозяйски, со вкусом, с толком.
— Крепенькая избушка, — молвил. — Для нас с тобой — халявная дача. Мы, Люба, сюда приезжать будем. И сенца накосить подмогем — молочко-то наследнику понадобится.
И скосил глаза на Любин живот.
— Ах, ты господи! — всплеснула руками Татьяна. — Да как же без молочка-то… Мы и Любочку на молочке вырастили, и внучонка, какой народится, не обидим.
— Смолкни, — по заведенной привычке оборвал ее Степан. Его покоробило от слов о «халявной даче». — Не народился еще.
«Ишь, халяву нашел. Погорбатился бы на энтой халяве, дак не трепал бы языком».
— Будет, батя, у меня корень крепкий, со знаком качества, я об этом открытым текстом говорю. Да и Любаша у вас, смотрю, не от гнилушек рождена.
«Увел, стервец, — неприязненно подумал Степан. — Как лошадь увел со двора, ворюга…»
Не понравились, видно, такие речи и Любаше: повела бровью, развернулась и ушла в дом.
«Ага, — тут же отметил Степан. — Норов-то остался — наш, беловский. Ну-ну…»
Зять, Виктор Николаевич Курицин, как его представила Люба, оказывается, был назначен директором Ануфриевского леспромхоза на место ушедшего на пенсию Власьева. До этого год работал инструктором в райкоме, затем еще год — заведующим отделом. Теперь вот перебросили сюда. С Власьевым Степан на производстве был в обычных отношениях, какие бывают между руководителем и подчиненным. А вот в тайге, на кедровом промысле их таежки соседствовали, и там Белов с директором приятельствовали. Таежка Власьева так и называлась — «Директорская». Примечательна она была тем, что вместе с Власьевым на шишкобой заходил вовсе непромысловый люд. Обряженный в невиданные здесь цветастые одежи, со цветастыми же рюкзаками за плечами создавал этот люд вкруг себя невероятно много шума. Здесь вечно на всю ивановскую хрипел транзистор, парился в котелке чай, на всю тайгу слышался смех, а вечерами люд этот горланил, будто привезенные из другого мира, песни под гитару.
Зачем наезжали — непонятно: наорутся, напоются, насмеются, надуются чаю, набросают банок и — сгинут. В тайге после них еще долго держится непривычный чужой дух.