– Он – не мой князь! – возмутился Зибор. – Я вольный шляхтич!
– Прости, – хмыкнул Соловей. – Запамятовал.
– Пустое! Что-то долго спят наши овечки.
– Ты спешишь? – насмешливо произнес Соловей.
– Ну… А если заметят?
– И что с того? Много ли разглядят?
– Тоже верно.
Между всадниками и городком лежало зеленеющее всходами поле, и тень от рассветного солнца падала так, что их край опушки оставался в тени. Вдобавок на каждом был длинный плащ с капюшоном из грубой некрашеной ткани, под которой прятались и сами всадники и, главное, их оружие.
– Ну наконец-то! – воскликнул Зибор, увидав, как на дорогу один за другим выезжают прикрытые холстиной возы и всадники охраны.
– Раз, два… девять! – пересчитал всадников Зибор. – Девять! Не соврал твой соглядатай.
– Мне – не врут! – жестко произнес Соловей. – Поехали!
И послал коня в лес.
Чтобы обогнать караван, идущий по тракту, им предстояло проскакать по лесным тропам никак не меньше поприща. Но Соловей не сомневался, что они успеют. Это был его лес, и он знал здесь каждый овраг. Его лес, в который суют головы всякие чужаки. И головы эти надлежит отрубать. Великому князю киевскому нечего делать на земле радимичей, равно как и его повешенному богу. Он этого еще не понял, потому что могуч, как зубр, и как зубр самоуверен. Но приходит время, и у громадного жесткошерстного зубра с мощными рогами и копытами рождаются безрогие телята с нежным сладким мясцом. И тогда приходит стая…
Река Ока. Новые попутчики
– Один? А не страшно одному-то? Вон батюшка мой никогда меньше шестерых воев с собой не берет.
Илья усмехнулся:
– Погляди на меня, Залка, – предложил он, чуток выпятив грудь. – Страшно – это не мне. Это – меня.
Девушка захихикала…
И тут же испуганно покосилась на ромея, но тот не услыхал. Сидел на бухте канатной, скрючившись. Молился. Слов правильных он не понимал, говорил только по-своему, а это значит – только с Ильей. Но смеха не любил. Считал: смеяться – грех. Об этом они в первый же день с Ильей поспорили. Монах говорил: Господь наш Иисус Христос никогда не смеялся, и нам не надо. Илья возражал. Приводил слова из Священного Писания. Но монах стоял на своем. Скучный. Илья и говорил с ним лишь потому, что хотел в ромейской речи поупражняться. Еще забавно ему было, как ромей на него глядит. С изумлением и опаской. Будто бы медведь вдруг заговорил. Да еще с отличным столичным выговором, получше, чем у самого монаха. И мало того, мальчишка этот великаньей породы еще и образован не хуже имперского патрикия. Илья мог бы сказать, что батя его – спафарий империи с правом доступа в императорские покои, но не говорил. Дразнить монаха веселей, чем пугать. Да и не поверил бы.