Следующий день был занят исключительно приготовлениями к свадьбе. Последнюю намеревались отпраздновать по старинным обычаям и со всей роскошью старых времен — таково было непоколебимое решение Мённикхузена. Война войною, решил барон, а дочь единственная и любимая, достойная всяческих похвал и наград, хлебнувшая уже испытаний, должна была почувствовать не только важность центрального момента в своей жизни, но и всю степень заботы старика-отца. Гостей здесь, в городе, набиралось гораздо больше, чем давеча в Куйметса, так как Таллин в эту пору стал прибежищем очень многих помещиков. Большой дом Гильдии едва мог вместить всех приглашенных. Рыцари, среди которых было не менее трех комтуров[13], их жены, дочери и даже лошади и повозки блистали роскошным убранством, хотя наряды и драгоценности были большей частью взяты напрокат у презренных бюргеров и местных ювелиров-жидов. Сознание собственной бедности, сознание неясности, зыбкости будущего никому не мешало в Таллине веселиться; пресловутое ливонское легкомыслие чуть не в последний раз расцвело здесь пышным цветом. Вино и пиво разбавляли, делали менее значимыми все заботы; туманя головы, напитки отодвигали горести на задний план. Мужчины бахвалились друг перед другом старыми подвигами — на полях сражений и в альковах видных дам; красовались один перед одним дорогими нарядами, блистали золотыми и серебряными пряжками, фибулами, и распевали они старинные героические песни, и, обнявшись, опустошали бесчисленные кружки. Женщины бойко судачили о том о сем и раскидывали, как повелось со времен праматери Евы, свои сети. Все в таллинском высоком обществе было так, как бывало в славные мирные времена. Бургомистры и почтенные ратманы не гнушались общения с молодыми помещиками, едва не впервые вышедшими в свет; старые рыцари, о которых в народе складывали легенды, пускали в свой круг молодых юнкеров. Матроны, законодательницы изяществ, научали премудростям светской жизни совсем юных, ангелоподобных девиц. Были приглашены на торжество и некоторые высокопоставленные шведские военные, оберегавшие город Таллин от посягательств русского царя. Веселили публику музыканты — нежно пели лиры, ухали бубны, гудели тамбурины, сопели дудки. От мастерской игры волынщиков ноги у многих сами просились в пляс.
Из всех присутствовавших на торжествах только один человек не принимал участия в общем веселье, и это… была сама невеста. Агнес оставалась молчалива и безучастна, лицо ее могло поразить пристрастного наблюдателя мертвенной, почти прозрачной бледностью, черты его словно окаменели, а на неподвижных губах застыла улыбка, мало отличающаяся от улыбки… на лице покойника. Шутки гостей, разгоряченных парами Бахуса, не всегда деликатные, не вызывали краски на ее щеках, ни разу не заставили ее отвлечься от неких тяжелых мыслей. Слышала ли она эти шутки? Слышала или видела ли она на своем свадебном торжестве вообще что-нибудь?.. Едва ли, так как она не проронила почти ни слова, никого не приветствовала вежливым кивком, никого не согрела счастливым взглядом; ее тусклые, ничего не выражающие глаза были все время устремлены куда-то в сторону, или вдруг взором своим она уходила внутрь себя, сосредотачивалась на чем-то своем. Сидя на собственной свадьбе, она, однако, отсутствовала на собственной свадьбе. Обычно совсем не так выглядят на свадьбах невесты… Агнес исполняла все, что ей приказывали опытные в таких церемониях женщины и что подсказывал отец, она позволяла наряжать себя, терпеливо стояла с тяжелым венцом на голове, в то время как шумные и пестрые кавалькады гостей в честь ее торжественно дефилировали мимо дверей дома Гильдии.