— Если ты, блин, такой умный, — дрожа от первобытного чувства, выдохнул Мокров, — отчего же ты, блин, такой бедный?!
В следующие пять минут он с тревогой наблюдал за лицом зятя. Оно менялось по мере того, как эта гремучая мысль, словно стакан водки, опрокинутый в пустой желудок, стремительно подымалась оттуда к голове. И когда она наконец заполнила все безжизненное пространство черепа, Витек причмокнул жирными губами, благодушно улыбнулся сам себе, как будто хотел сказать, что хорошо, мол, пошла, с явным любопытством спросил:
— Ну и… почему?
И тут Мокров понял, что как золотую рыбку, поймал его интерес и зацепил что ни на есть за самое живое.
Между мутными стеклами окна билась невесть как залетевшая туда последняя муха. С облупленного шифоньера свисал облезший хвост старого Васьки. На потертом диване — забытый лифчик. Все говорило о недюжинном уме хозяев квартиры. Но Мокров знал, что Витек с Маруськой приторговывают прикоммуниздинными на стройке все еще дефицитными материалами. А поскольку совершенно непонятно на что ушли полученные от их «бизнеса» денежки, значит, они где-то припрятаны. И помочь детям правильно распорядиться первоначальным капиталом его, Мокрова, задача. И потому, когда зять, по-детски причмокнув губами, спросил: — Ну и… почему? — он сначала уверенно рубанул: — а потому что!.. — потом замялся, прикусив губу, в поисках судьбоносного ответа снова неожиданно для себя без всякого колебания заключил:
— Потому что ты не играешь в «Надежду-прим»! Вот почему!
После этих слов супруги ревниво переглянулись.
— Почему это, блин! Сыграем! — на этот раз мгновенно отреагировал Витек, вскочив со стула. — Мы че, лохи! Верно, Маруся! Ну-ка, тащи баксы! Командуйте, блин, куда и че взносить!
А в это самое время Надежда Викторовна Коробейникова носилась по перекрещенным трамвайными рельсами улицам на купленной по дешевке старенькой «Жучке», не выпуская из рук портативную рацию: разбросанные по огромному городу филиалы ассоциации «Надежда-прим» уже напоминали вечный двигатель.
Ходили слухи, что в день через кассу «Надежды» проходило до миллиарда инфляционных рублей. Один доллар стоил пять тысяч, вот и считайте!
Она по-прежнему жила в своей малолитражной двушке напротив Центрального рынка. Только теперь с самого раннего утра у дверей ее квартиры, а чуть позднее и у дверей ее офиса выстраивалась длинная очередь просителей: кому на лечение ребенка с ДЦП, кому — на новое корыто, кому на сборник стихов, а кому, судя по прикиду, и на новый «калаш».
Отказывала Надежда Викторовна редко. Особенно убогим и сирым. Какую-то старушку из развалюшки переселила в благоустроенную квартиру. Воистину, широка русская душа, и чего в ней только не понамешано — и великой доброты, и великой же подлости, и, как сказал когда-то в сердцах Достоевский, еще не известно, чего больше.