Я все-таки склонил пышнотелую хохотушку Иви прогуляться на сеновал при замковой конюшне, так что на спине красовались длинные багровые боевые отметины. Хвастаться своими достижениями на ниве склонения замковой прислуги женского пола к сожительству я не стал, ибо товарищ мой мучился жаром любви, мечтая лишь об одной сушеной рыбине… Стройной красавице, то есть, конечно же!
Да и радостей блуда пока что познать, как-то, не удосужился.
Недостойно похваляться красотой одежд перед слепым — так батя учил, а он зря не скажет! Вот если спросит сынок баронский дружеского совета, как даме сердца своей под юбку попасть, и что там, собственно говоря, делать, так и искореню невежество, а пока — пусть его.
— Это я упал, Уильям… На грабли…
— А, ну да, ну да, грабли, — скептически хмыкнул Уилл — Ты береги себя, Сварти, а то слышал я в замке, как дружинники собирались одному садоводу черенок вырвать, за то, что по чужим грядкам ползает. А, кстати, — спохватился парень — Я ведь чего пришел-то: вести есть, для тебя скверные.
— Зарядил — так стреляй, — пробулькал я из бочки.
— Ульрик же вернулся вчера, знаешь?
— Теперь знаю.
— Вчерашним вечером Ансельм с ним и капитаном Андрэ вина напились, того, которое колдуны в лаборатории своей гонят, так Ульрик хвастался, что за ломаную медяшку кошель золота поднял. Тебя имел в виду.
— Ммм?
— Говорил, что только на ингредиентах, что ты вырастил за весну, не меньше трех марок золотых себе в карман положил, а всех затрат — семена да кормежка для раба.
— Я не раб. Я лойсинг, — тяжело вздохнулось мне — Должник, чтоб ты понял. Меня нельзя продать или убить, можно работу дать, пока не выплачу долг. Да и вылечил меня старик, я ему должен золота и в том Всесильным клялся. Три марки, говоришь? — мне стало немного удивительно: за сено, пускай и редкое, платят золотом…
Так я, оказывается, уже расплатился, а старый козел врет в глаза, что и пару серебряных не выручить!
— А в том и дело, что не делал он ничего, только без сознания тебя держал, чтобы ты не орал, — сообщил мне сын барона — Ну и следил, что происходит. Нечасто, рассказывал, увидеть можно, как особое оружие родовитых эльфов действует. И рана твоя сама заросла, как на собаке, хоть он и ковырялся в ней немало, открывая постоянно — удивлялся еще: другой бы, говорил, раз пять бы уже в яму сыграл, а ты все живой, хоть крови с тебя вытекло — не с каждого хряка столько бывает. Опыты, говорил, ставил, для науки полезные. Когда же увидел, что дырка постоянно затягивается, а помирать ты все никак не соберешься — так и заштопал окончательно, а тебя в услужение определил. И не прогадал, видимо — он кивнул на буйные заросли — Вон как все у тебя колосится. Зелья же, что из травок твоих сварил, он в гильдию свою отвез — ему ранг повышать собираются теперь. И не знаю насчет должников, но называли они тебя рабом. А Ульрик еще сокрушался, что заинтересовались очень в гильдии теми зельями, и тем, кто травки для них растил, и что отдать такого полезного раба, скорее всего, придется.