О как…
Я не люблю, когда меня обманывают. Это бесит.
Валить отсюда надо, раз так, ибо идти разбираться с обманщиком себе дороже окажется. Прилюдно поганый дедка огласил цену, и я с ней согласился, и дал клятву возместить — суд на его стороне будет, и он мне с великой радостью виру накинет на неправедное обвинение. И на перекресток ублюдка не позвать — на железе здесь судятся лишь благородные.
А насчет клятвы…
Предки велели в таких случаях поступать разумно:
Но если другому
поверил оплошно,
добра ожидая,
сладкою речью
скрой злые мысли
и лги, если лжет он.*
Отец ратей меня поймет. Да и отработал я долг, если верить баронскому сынку. Но, на всякий случай, потом спрошу руны — прав ли я?
— Ты, Уильям, вроде как, к невесте собирался? — вопрошаю я парня, немного поразмыслив — Думаю, с верным другом путешествие легче станет ровно вдвое!
Ему пригодится очень умный, ловкий и умелый друг, мне же сгодится и просто друг. Ну, и живая подорожная заодно.
— А я собирался? Как-то идти против воли отца… — опустил глаза парень.
— Ну, ты ведь не допустишь, чтобы твоя Беата досталась кому-то другому?
— Но отец же рассчитывает на меня… — он немного помялся — Впрочем, ты прав! Богатство суть тлен, любовь превыше всего! А отец меня поймет. Может быть…
На том и порешили. Возник, правда, затык: Уильям никак не одобрял мое нежелание расплачиваться с мастером Ульриком.
— Обманщик он, или нет, ты дал ему слово, и в том должен стоять крепко, — так он мне толковал, на доводы разума и поучения предков внимания не обращая. Впрочем, одному ему отправляться в путь тоже было явно не с руки, и выкуп за меня он решил внести сам.
Я был против — лучше бы на что-нибудь полезное потратили.
Ульрик, которого вынули из постели (и ведь полдень уже близится!), выглядел, как несвежий покойник. Всклокоченный, с помятой опухшей харей и заплывшими глазами, он мало напоминал того благообразного, умудренного жизнью мужа, каким предстал в день нашего знакомства. Во дворе замка, в присутствии капитана Андрэ, Ансельма, нескольких дружинников и дворни, Уильям всучил шатающемуся мастеру крупную золотую монету, и громко возгласил, что «Конь Свартхевди, сын Бороды Бъерна, внук Трески Торвальда» ныне от обязательств перед мастером свободен, и волен идти, куда пожелает.
Тому это пришлось явно не по душе, он попытался что-то возразить, однако язык его слушался плохо, мысли путались, а из пасти разило так, что капитан (выглядевший тоже неважно), до которого донеслось смрадное дыхание Хелльхейма, сморщившись, поспешил беседу свернуть, и, засвидетельствовав честность сделки, собравшуюся толпу разогнать, после чего, под страхом всяких казней, приказал его не беспокоить.