Гитлер собирался вторгнуться в Россию в 39-м или в 40-м. Фактически фюрер начал операцию «Барбаросса» тогда, когда и планировал. Отсрочка вторжения на шесть недель была связана с Балканской кампанией, а отнюдь не с успехами советской дипломатии.
Молотов убеждал своих собеседников-литераторов Феликса Чуева и Ивана Стаднюка в том, что «к войне мы были готовы в главном. Пятилетки, промышленный потенциал, который был создан, он и помог выстоять. Иначе бы у нас ничего не вышло. Прирост военной промышленности в предвоенные годы у нас был такой, что больше было невозможно!».
При этом он признавал, что «перед войной народ был в колоссальном напряжении. “Давай, давай!”. А если нет — из партии гонят, арестовывают. Можно ли народ, или партию, или армию, или даже своих близких держать так год или два в напряжении? Нет. И, несмотря на это, есть такие вещи, которые оправдывать нельзя. Ошибки были, но все дело в том, как эти ошибки понять. Во-первых, чьи это ошибки, во-вторых, как их можно было избежать».
Это еще одна примечательная проговорка Вячеслава Михайловича. Он невольно признался, что больше двух лет держать народ и армию в состоянии мобилизационного напряжения было нельзя. А в таком состоянии СССР фактически пребывал с осени 39-го. Следовательно, Сталин и Молотов на самом деле были уверены, что в 41-м война начнется, но рассчитывали они на то, что начнется она совсем не по плану «Барбаросса», а мощным броском Красной армии в Западную Европу.
Чуев, по прочтении мемуаров Черчилля, заметил Молотову, что бывший британский премьер сетует на то, что «вы помогали Гитлеру в сороковом году, когда Франция воевала. Поздравили Гитлера с победой над Францией... Знали бы Сталин и Молотов, что через год им придется воевать с Гитлером!».
«Знали, прекрасно знали, — заверил собеседника Вячеслав Михайлович. — А Черчилль провалился. Он не видел перспективу. Не хотел, вернее, видеть. Он человек с большим характером, упорством. Но характера мало, надо понимание иметь».
Молотов не сомневался, что у него самого такое верное понимание мировой политики присутствовало, и оно полностью совпадало со сталинским.
И еще Молотов признался Чуеву:
«Мы ни на кого не надеялись. Что касается могущества державы, повышения ее оборонной мощи, Сталин стремился не только не отставать, но быть впереди, несмотря на то что понимал, что мы вышли на самые передовые рубежи при колоссальной внутренней отсталости — страна-то крестьянская!»
Когда Молотов говорил об ошибках, он явно имел в виду не только просчеты в подготовке к войне в части допущения внезапного германского нападения, но и ошибки в проведении массовых репрессий, когда порой репрессировали тех, кого репрессировать не стоило бы. В необходимости массовых репрессий Молотов был убежден до конца жизни, но допускал, что могли быть и отдельные ошибки. В данном контексте репрессии воспринимаются как необходимый элемент подготовки к войне, — не только для ликвидации потенциально нелояльных к советской власти людей, но и для запугивания остальных, чтобы они безропотно сносили все тяготы сверхмилитаризации экономики и последующей войны.