Город приучил Давида к пунктуальности, это правда. Он всегда приходил на встречи вовремя, даже не самые важные. На дружеских вечеринках на опоздания хотя глядели косо, но все же прощали их, а вот на работе опоздания означали кражу времени сразу у нескольких занятых людей и были недопустимы. Давид помнил, каково это – идти от двери к своему месту под взглядами уже собравшихся людей в галстуках. Лучше расстрел. Давид всегда рассчитывал время с запасом и предпочитал явиться чуть раньше, чем опоздать. В Бредагосе эти правила, как и многое другое, оказывались ненужными. Здесь можно не так напрягаться.
В комнату влетел Эстебан:
– Простите, небольшие кухонные недоразумения. Надо было срочно вмешаться. Вижу, вы уже познакомились с Эрминио, сегодня он оказал нам честь поработать шеф-поваром. Поверьте, большой знаток барбекю.
– Да, Эстебан, спасибо, мы познакомились.
– Пойдемте, познакомлю вас с Алисией. Эрминио – ее двоюродный брат.
Познакомит с Алисией? Давид занервничал. Это как? Он их представит бесчувственному телу на постели? Может, имеется в виду рассматривание старых фотографий Алисии?
Эстебан провел их по коридору в самую дальнюю комнату. До Давида донесся запах лекарств и болезни и пробудил в нем мучительные воспоминания, которые он счел преодоленными, оказалось – рано. Все всплыло из глубин памяти, как при взгляде на старые фотографии вспоминаешь школу и старых друзей. Только в его воспоминаниях не было ни футбольных матчей, ни экзаменационных аудиторий, ни хорошеньких одноклассниц, которых ждешь после физкультуры. Его воспоминания были о коридорах приюта для престарелых, о запахе дезинфекции, о взглядах, какими его провожали старики, а он только бежал вслед за матерью по черно-белым плитам пола, хватаясь за ее руку, словно спасаясь при кораблекрушении.
Как и тогда, ему остро захотелось выбежать отсюда без оглядки и никогда не возвращаться. Он отдал бы целое состояние, чтобы стрелки часов вдруг перескочили на несколько делений, а церемония представления была уже позади.
Комната Алисии была почти целиком занята огромной, специальной оборудованной медицинской кроватью. В глубине ее почти терялось маленькое, высохшее тельце больной. Увядшее продолговатое лицо цветом напоминало древний пергамент. Окружая его, на подушке лежали каштановые, с сильной проседью волосы. Черты, однако, были приятными и правильными, и Давид подумал, что еще не так давно женщина была очень красивой. Прозрачная трубка, выходя из оливково-зеленого аппарата рядом с кроватью, скользила поперек туловища и тянулась под простыни, а другая свисала изо рта женщины. Эстебан, видя замешательство и смущение гостей, решил объяснить им кое-что.