И он прочитал.
Со стороны сцена была несомненно трагикомической. Один лежит в наркотическом трансе, другой, распластавшись на полу, взахлеб читает. Но со стороны смотреть было некому. Фран был внутри, он со всеми потрохами уже погрузился в сюжет, а на забавную сцену в их наркобомжатнике и не захотел бы глядеть, даже если бы и смог. Не на что там любоваться, дерьма он не видел.
Как и сказал им Алекс Паррос, они легко добрались до дома Эстебана по главной улице, которая дальше сменялась хорошо утоптанной широкой тропинкой. Одноэтажный каменный домик под черепичной крышей, уютно обросшей лишайником. Перед домом располагалась веранда, где стойко выдерживал все бури и холода гамак, висевший там, судя по всему, круглогодично. Массивный дверной молоток был единственной связью пришлеца с внутренними помещениями дома. Им открыл запыхавшийся Эстебан, с руками в муке, который тут же повел их в дом, извиняясь за что-то и беспрерывно вытирая руки о передник. По дороге он свернул в кухню, крикнув, чтобы располагались и чувствовали себя как дома. Немного смущенные в чужом доме, они прошли в большую комнату, из которой другая дверь вела в большой сад.
Давид, у которого поиск примет Томаса Мауда стал безотчетной привычкой, внимательно рассматривал обстановку. Два диванчика, покрытых пледами, стояли около горевшего камина и, казалось, так и манили в свои теплые объятия – отдыхать, блаженствуя возле потрескивающих, ароматно пахнущих чистым горящим деревом дров. Взгляд задерживался на полках, уставленных сувенирами, скорее всего привезенными из путешествий – Эстебаном и, наверное, его женой. Чего там только не было – от фарфоровых статуэток до солидных книг, вывезенных, видимо, из дальних стран молодым Эстебаном в матросском его сундучке. Теперь Давид шарил по комнате воспаленным взором, ища пишущую машинку «Олимпия» и рукопись «Шаг винта», возможно, закрытую в ящике стола. Ах, это было бы слишком просто. Так в жизни не бывает, чтобы на трудные вопросы сразу являлись простые ответы.
В глубине большого сада виднелся деревянный забор, отгораживающий владения Эстебана от леса, тянувшегося вдаль в легком тумане осеннего вечера. Почти треть земли Эстебан отвел огороду, ухоженному и красивому. Наступавшую ночь подсвечивал уже разожженный для барбекю костер, и огонь отражался в окружающих гранитных валунах. Рядом стоял один из гостей – то поддувал на угли, то подкладывал топлива. Он помахал им рукой и выразился в том смысле, что они оказались пунктуальнее, чем костер, который никак не хотел хорошо прогореть. Угли для барбекю будут минут через двадцать, тогда и начнут готовить.