— Семь?! — ужаснулась Юля.
— В натуре! Тут минимум 162-я, часть вторая просматривается, — сказал Механик так уверенно, будто полжизни проработал в прокуратуре, — от семи до двенадцати. Если вашу шоблу признают не организованной преступной группой, а группой лиц по предварительному сговору. А если запишут в ОПГ, то там 162-я, часть третья идет, от восьми до пятнадцати…
— Господи! — растерянно пробормотала девчонка. — Что же будет?
— Не знаю, — вполне серьезно сказал Механик. — Если улетишь домой, может быть, не сразу найдут. Ты с Темой не расписана была?
— Нет…
— Паспорт с собой?
— Да.
— Вещей твоих много у него?
— Сумка.
— Метки какие-нибудь есть? Типа пионерлагерных: «Попкина Юля, третья отряд»?
— Я не Попкина, а Громова. Нет там никаких меток.
— Адрес в Новосибирске твой парень знает?
— Не-а…
— Родители у него кто?
— Пьянь. Как и у меня…
И опять Механика будто прижгли чем-то. А кто он для своих детей? Вор и пьянь… Еще хуже.
Механик притормозил у крайнего дома, где какая-то старуха деревянной лопатой расчищала дорожку от крыльца до калитки.
— Мамаша, — спросил Механик, — до станции мы так проедем?
— Ась? — Бабка слышала, должно быть, хуже Механика.
— Доедешь, доедешь до станции! — вдруг раздалось с другой стороны улицы. Механик обернулся. Голос был очень знакомый. А вот морду признать было трудно.
С крыльца домишки, что напротив бабкиного, Механику помахал рукой какой-то старикан в телогрейке. Седобородый, одноногий, на костылях… Механик обошел машину, подошел к калитке. А дед покултыхал к нему, улыбаясь щербатым ртом.
— Так как доехать, папаша? — спросил Механик.
— Папаша, биомать! — вздохнул аксакал. — Разуй глаза, Ерема!
Механик понял — это кто-то из пыльных братанов. Еремой — от фамилии Еремин — его звали только «за речкой».
— Неужели мозги вышибло, а? Ты ж механик, отрегулируй! — почти зло произнес мужик, похожий на деда. У него правой ноги не было выше колена и левой руки по локоть.
— Стах? — выдернул из памяти Механик, вспомнив один страшный день, когда волок вниз по каменистой сопке обрубок, отдаленно напоминающий человека. И доволок до «вертушки», где ему заорали: «Перегруз! На хрен твой „двухсотый“!» А он визгливо, сипато, дико — глотка сорвана была! — заорал: «Убью, падлы! Живой он!» И Стаха взяли…
— Я ж говорил! — восторженно произнес Стах. — Механик! Подшурупил, покрутил — и вспомнил. Ерема! Браточек! Я ж за тебя и Бога, и Аллаха молил! Где б я сейчас был, а?
Механик обнял навалившегося на него и плачущего Стаха, стараясь при этом, чтоб тот не ощутил пистолеты под дубленкой, но тот не чуял ничего.