ходят, вот и все, что я знаю. Но Тебе ведомо: я предупреждал. Но меня никто не слушал… И вот что вышло из их учения.
Они думали, что все скрыто. А теперь все их учение проросло шерстью. Волчьей шерстью. Прямо через парчу, Господи. Прямо через парчу!»
Когда на правом берегу загрохотали копыта коней и северские всадники, жаждавшие мести, стали пускать вдогонку кораблю горящие стрелы, силенциарий подумал, что наказания ему отныне все равно не избежать — ни на земле, ни на суде Божьем.
Однако достигнув предела своих земель, северцы встали. Они побоялись ромейского колдовства, и их последние стрелы, шипя, жалили реку позади галеры. Дымки поднимались с воды и со щитов корабельной стражи.
Увидев, что опасность миновала, Филипп Феор приободрился и подумал, что Господь милостив, потому можно надеяться, что наказание, предназначенное рабу Божьему Филиппу, и будет не самым строгим, и дойдет до него не в первую очередь, как до главных виновников. В конце концов он, простой дворцовый силенциарий, оказался не по своей воле всего лишь перевозчиком чужого греха.
И теперь ему оставалось только довершить то, что не может не довершить перевозчик, уже достигший середины реки.
Тяжело вздохнув на закате дня, силенциарий Филипп Феор стал писать тайное послание хазарскому кагану.
Почувствовав скорую дорогу, в клетке из омеловых прутьев стал волноваться и распускать крылья гонец — черный хазарский голубь с ястребиными когтями, чешуйчатым клювом и двумя смарагдами в глазницах. Хазарские вестовые голуби летали только по ночам. Они легко находили путь до дворцовой крыши в Итиле по падающим звездам.
Всю ночь третий сын князя-воеводы Хорога просидел на пороге замежного Дома бродников, стоявшего на пяди ничейной земли. Он не решился войти в стены дома, сложенного на пять углов из цельных осиновых стволов так, что на углах «остатками» торчали корявые лапы корней. Венцы ничейного дома были связаны между собой только веревками из козлиной шерсти, а на кровле вместо дерна лежал стеблями вниз копченый камыш.
Молодшим запрещали приближаться к погосту, к Дружинному Дому, а пуще всего — к Дому бродников. Пугали, что сразу забудут дорогу домой, а поведет морочная тропа в подземное царство, откуда уже никогда не докричишься до своих.
Княжич сидел без движения, не замечая, что подошвы его сапог начинают светиться, как гнилушки, а душа его мерила невидимую дальнюю дорогу, разыскивая в памяти вину.
Тонкий посвист крыльев, недоступный даже силенциарию, пронесся прямо над головой княжича и над крышей безродного дома. В своих когтях черный хазарский голубь крепко держал полторы сотни ромейских слов, свитых в змеиное кольцо.