Всю ночь Салим просидел в тюрьме.
В тесной камере никто не нарушал его одиночества, и он успел как следует все обдумать. Он много месяцев жил с оглядкой и именно этого всегда боялся: что его арестуют и запрут в тюрьме. Что ж, теперь одним страхом стало меньше, но его место заняли новые.
Успокоившись, он посмотрел на мужчин вокруг. Два африканца сидели рядом, что-то бубня друг другу, но даже не пытаясь поднять глаза. Грек иногда поглядывал на остальных и, раздраженно скривившись, ворчал. Сокамерники почти не обращали на Салима внимания.
«Будь отец жив, все было бы иначе».
Он и раньше так думал, но теперь, учитывая, что случилось с их семьей, понимал это особенно отчетливо и правдиво. Чтобы отвлечься, Салим вставал и ходил по камере, держась поближе к стене. Но это мало помогало. Его разум, как и сам он, попал в ловушку.
Ночью Салим время от времени клевал носом, просыпаясь от боли в шее и покалывания в затекших ногах. Он снова и снова пытался примоститься поудобнее и в конце концов возненавидел запах бетонного пола.
«Сказать правду? Но пожалеют ли они меня? Если они узнают, что случилось, они же не отправят меня обратно в Афганистан? А если все-таки отправят?» – раздумывал он.
Утром Салима, у которого от голода бурчало в животе, отвели в другое помещение на допрос. Его посадили за пустой стол лицом к лицу с еще одним полицейским, который представился, назвав какую-то непонятную фамилию, начинавшуюся на «Г». Язык Салима не смог бы произнести эту нескладную иностранную вереницу звуков. Полицейский выпускал густые облака сигаретного дыма, повисавшие над столом, и Салиму приходилось задерживать дыхание: он испытывал отвращение от того, что этот дым так бесцеремонно проникает в его легкие.
Полицейский отличался от тех двоих, которые привели сюда Салима вчера вечером. Он был старше, не такого массивного телосложения и одет чуть иначе – в серую рубашку, но такие же темно-синие брюки с тем же стандартно укомплектованным набором на поясе, в нагрудном кармане угадывалась пачка сигарет. Его обветренное лицо обрамляли волосы с проседью, подстриженные ежиком, а из-за лохматых бровей и обвисших усов он выглядел чуть ли не стариком.
Г. хорошо говорил по-английски и никуда не спешил. Прежде чем начать задавать вопросы, он о чем-то задумался, и у Салима мелькнула мысль, что этот человек может его пожалеть и отпустить.
– Сколько тебе лет?
Г. прищурился, посасывая фильтр сигареты и открывая пожелтевшие от кофе и табака зубы.
– Пятнадцать, – ответил Салим, который решил говорить то же, что и вчера.