– Так вот, Шура, я все чувствую, – всхлипнула Татьяна, вытирая лицо и хватая его за руку. Он отстранился. – Ты приехал злой и расстроенный, потому что воображал, будто навеки попрощался со мной в Лазареве…
– Я был зол и расстроен вовсе не поэтому.
– А теперь получилось, что тебе придется попрощаться со мной в Ленинграде, – продолжала Татьяна. – Только теперь это нужно делать не заочно, а высказать все мне в лицо.
Она запальчиво встряхнула головой, но, увидев его больные измученные глаза, осеклась и шагнула вперед. Он подался назад. Что за странный вальс танцевали они этим холодным утром!
Но сердце у Татьяны сильное. Она выдержит.
– Александр, что бы ты там ни говорил, я все знаю. Недаром столько передумала обо всем, что ты мне сказал. Все эти годы, что пришлось прожить здесь, ты мечтал вернуться в Америку. Это единственное, что поддерживало тебя до знакомства со мной и позволяло приспособиться к армейской жизни. Мысль о том, что когда-нибудь ты окажешься дома.
Она протянула ему руку. Он взял ее.
– Я права?
– Права. Но потом я встретил тебя.
Потом я встретил тебя. Стоп, стоп… О, то лето прошлого года, белые ночи у Невы, Летний сад, северное солнце, его улыбающееся лицо.
И Татьяна посмотрела в его трогательное, несчастное, осунувшееся лицо. Ей хотелось сказать… сказать… Но куда девались слова, которые она когда-то знала? Куда пропали именно в тот момент, когда она больше всего в них нуждалась?
Александр покачал головой.
– Таня, для меня уже слишком поздно. Отец обрек нас на гибель с того момента, когда решил отказаться от своей страны, от той жизни, которую мы там вели. Я понял это первым, даже в своем возрасте. За мной – мать. И только потом – отец, хотя для него это стало наибольшим ударом. Мать могла немного притупить боль, набрасываясь на него с обвинениями. Я думал облегчить свою, вступив в армию, да и молодость брала верх, но кого было проклинать отцу? Кого обличать?
Татьяна снова прижалась к нему. Александр обнял ее за плечи.
– Таня, когда я нашел тебя… мне вдруг, совсем ненадолго, показалось, что мы вместе… до того, как появились Дмитрий и Даша, и что в моей жизни отныне все будет хорошо, – с горькой улыбкой выдохнул он. – В душе родились надежда, ощущение неотвратимости, появление которых я до сих пор не могу ни понять, ни объяснить. А потом вмешалась наша советская действительность. Ты видела, я старался отойти в сторону. Вернее, думал, что обязан отойти в сторону. До Луги. После Луги. Вспомни, как я вел себя после той ночи в больнице. Пытался держаться на расстоянии после Исаакиевского, после того, как немцы замкнули кольцо вокруг Ленинграда. Следовало и дальше…