«Мальчик ты мой, – вздохнул Голованов, – ты еще девственником был, когда я душманам рога крутил! И если бы я или тот же Филя Агеев хоть разок в чем-нибудь прокололись, мы бы уже давным-давно превратились в „груз двести“.
Сергачев попытался было выдать еще несколько ценных указаний, однако Голованов даже слушать его не стал.
– Что-нибудь существенное по факту убийства есть? – спросил он, когда Сергачев закруглил наконец-то свой монолог.
– Вы имеете в виду Бая? – с ноткой недовольства в голосе уточнил Сергачев.
– Естественно.
– Да как вам сказать… – на секунду-другую замялся Сергачев. – Пока что ничего нового, но… – В его голосе уже звучали едва уловимые металлические нотки. – Этим вопросом занимается Краснохолмская прокуратура, и нас с вами это убийство должно волновать менее всего.
– Боюсь, что это далеко не так, – буркнул Голованов и, пожелав Сергачеву доброй ночи, выключил мобильник.
За годы командировок в горячие точки, когда работать приходилось более чем в экстремальных условиях, у него выработалось то самое чувство, которое предупреждало его о приближающейся опасности, которое его никогда не подводило и которое иные профессионалы называют шестым. Он бы и сам не смог определить точно, в чем конкретно все это выражается, однако знал: тренькнул звонок в голове, засосало в груди – немедленно группируйся и готовься к чему-то нехорошему. К этому ощущению постоянно вибрирующего «звонка» моментально подключались его мозги, и начинался расклад карт как в королевском пасьянсе. Порой даже помимо его собственной воли.
Впрочем, он уже догадывался, какую «неприятность» может принести убийство Бая. И его злило откровенно примитивное непонимание Сергачевым той угрозы, которую несла в себе эта мок-руха.
Он поднялся, достал из холодильника охлажденную бутылку минеральной воды, сковырнул пробку с горлышка и, когда почувствовал, как холодная, исходящая пузырьками вода осаживает в груди неизвестно с чего бы вдруг появившееся чувство неприязни к Сергачеву, уже более спокойно разложил по полочкам события прошедших суток. И сам же себя обругал, что «накручивает спираль» на голом месте.
– Идиот! Мазохист!
В тишине номера люкс это самобичевание показалось более чем смешным, и он покосился на дверь комнаты, в которой почивал менее впечатлительный Агеев.
– И с чего, спрашивается, завелся? – негромко пробурчал Голованов и покосился глазом на лежавший на журнальном столике мобильник. Он уже догадывался, с чего бы это он завелся, однако сам себе боялся в этом признаться.
Считай, уже двое суток, как расстался с Мариной, и уже снова хотел ее видеть. Он догадывался, что это у него не просто желание понравившейся ему женщины, здесь уже нечто большее, может быть, даже то самое, что у него так и не сложилось с женой, и теперь он боялся, что может потерять ее.