– Вы знаете, Тим, я ведь отдала свой голос не за вас, а за того человека, который принес нам шампанское.
– И в этом нет ничего удивительного, – поддержал ее я. – Он строен, элегантен, и у него хороший костюм. То, что он косолапит и подергивает левой бровью, в данном случае сообщает ему определенную долю аристократизма. Я бы назвал его не мистером, но джентльменом.
Она слушала меня, слегка приоткрыв рот, силясь понять, шучу ли я или проявляю образец великодушия. Затем мы обсудили наш будущий совместный танец. Я сразу отверг вальс, потому что не собирался второй раз оказаться на полу, запутавшись в собственных ногах, и предложил танго в его самом примитивном варианте – ну это когда мужчина и женщина стоят, обнявшись, посреди зала, и занимаются, чем угодно, правда, при этом делая вид, что танцуют.
– Этот вариант танго может не всем понравиться, – со смущенной улыбкой сказала она. Голос ее очень шел ей: грудной, глубокий, с едва заметной хрипотцой.
– Главное, чтобы он понравился вам, – ответил я с очень серьезным видом.
Устроители для порядка покривились, узнав наш выбор. Они рассчитывали на вальс и уже приготовили, конечно же, Штрауса, но, увы, маэстро уступил свое законное место бывшему вратарю мадридского «Реала» Хулио Иглесиасу, который с чувством спел для нас «Кумпарситу».
Лидия была прекрасной партнершей. Она всецело доверилась мне и точно отвечала на любой мой экспромт. Я, как урожденный аргентинец, танцевал с ней несколько отстраненно, держа ее от себя на расстоянии. До аргентинца мне было, говоря откровенно, далеко, так же примерно, как грубой кувалде до посеребренного гвоздя – кто здесь кто, можно догадаться и без моей подсказки. В финале танца я поднял ее, слегка подбросил и, поймав, тотчас переложил на левую руку и опустил почти что до пола. Получилось не вполне чисто, но весьма эффектно. Зал одобрительно зашумел, и мы, раскланявшись, вернулись за свой столик.
– Вы танцуете столь же прекрасно, как и поете, – сказал я, наливая шампанское.
Она посмотрела на меня удивленно, вновь приоткрыв рот, и вдруг рассмеялась.
– Я не пою. Поет вон, Агнешка. – Она кивнула в сторону лысого дядьки и девочки-подростка. – А вам хотелось, чтобы я еще и пела?
Я так был поражен ее ответом, что не сразу сообразил, что ей сказать. Конечно, я хотел, чтобы она и пела, и плясала, и вышивала, и пирожки пекла, и в постель бы свою сегодня незаметно меня затащила, ну, хотя бы для того, чтобы оправдать предостережение Курдюжного – и вместе с тем я был слегка контужен новостью об Агнешке. Я попытался получше разглядеть ее, но все заслонял собой объемный папаша или кем он там ей доводился. Лидия заметила мои потуги и предложила: