– Если хотите, мы можем присоединиться к ним.
Я взял бутылку и торт, и мы пошли к ее соотечественникам – говорю так потому, что не знал степени их родства или близости. По дороге нас разноголосо приветствовали, протягивая руки. Лысый дядька облобызал Лидию, и сделал это несколько фривольнее, чем того требовал церемониальный поцелуй. Агнешка смотрела на меня с восторженным испугом, держа указательный палец у рта. Она была прелестна, как молоденькая лань, только-только крепко вставшая на ноги. Лидия представила нас друг другу. Я, подлец, вновь не удержался и слегка сдавил ладонь любителя долгих поцелуев, в результате чего он с извинениями отправился в мужской кабинет, чтобы припудрить уши, которые у него заметно покраснели. Звали его пан Гжегош, он был деятелем «Солидарности» высокого ранга, а Лидия и Агнешка были его помощницами.
Я повернулся к Агнешке и сказал:
– Вы меня покорили своим голосом. В таком юном возрасте так чувствовать джаз…
– Кстати, ей девятнадцать лет, и она уже довольно взрослая девица, – с холодной улыбкой проинформировала меня Лидия.
– Вы хотите сказать, что она и говорить умеет? – удивился я.
– Я вас боюсь, – сказала неожиданно тихим голосом Агнешка. – Вы – великолют.
– Это значит – великан, – пояснила Лидия. – Причем, Тим – великан добрый. Ты поняла меня, детка?
– Но я все равно его боюсь, – упрямилась Агнешка. – Не понимаю, как тебе не страшно было с ним танцевать? Я думала, он тебя выбросит в море.
Мы с Лидией посмеялись, представив подобное развитие событий, и Агнешка тоже улыбнулась.
Я разглядел ее теперь основательно. Если Лидия восторгала, то Агнешка очаровывала. Она была в той самой благодатной поре юности, когда каждая черточка лица освещается каким-то внутренним светом. В разрезе и посадке ее глаз было что-то восточное, мне же они напоминали глаза лани. Она была хрупка, и в то же время плечи ее округлились, а весьма увесистая грудь вызывающе не соответствовала в целом субтильной фигуре. Одета она была просто, в какой-то крестьянский сарафан, и насколько я мог заметить, лифчика она не носила. Прелестны были и ее льняные волосы завидной длины.
Меж тем вернулся пан Гжегош. Он повеселел, уши его приобрели естественный цвет, и он что-то быстро сказал по-польски Лидии. Судя по всему, это было приятное сообщение, потому что девушки захлопали в ладоши, а сам пан Гжегош счел нужным объясниться:
– Я сейчас звонил в Варшаву и получил хорошую для нас информацию, – сообщил он мне. – Вы, вероятно, знаете о политической ситуации в нашей стране?
– Знаю, – сказал я, – и отношусь с большой симпатией к вашей борьбе.