«Воццек» и «Лоэнгрин», «Богема» и «Кавалер розы», Вагнер и Ницше, «Медея» ди Капуа и зигзаги пресловутой «режиссёрской оперы».
Все тексты книги проходили в своё время в «Литературке» и «Завтра», однако в книге отобраны и выстроены издательским волюнтаризмом. И целое превысило сумме частей.
«Будь я серьезным автором, книга называлась бы «О современном прочтении старых оперных партитур некоторыми столичными и провинциальными режиссёрами». Но поскольку я человек несерьезный, то книга вышла под игривым и почти неприличным названием "Песни кастратов". Где под кастратами разумеются отнюдь не нынешние Фаринелли, близко познакомившиеся с ножом хирурга, а авторы безумно-красивых или бездумно-уродливых произведений. И хотя роднит этих авторов принципиальная утилитарная бесплодность, я не в равной степени трогаю производителей красоты и изготовителей уродств. В первом случае я готов говорить о добром плоде, ибо красота не нуждается в оправдании. Во втором не вижу ни плода, ни оправданий», - остроумно разъясняет Маликов.
Впрочем, для неискушённого читателя стоит сделать поправку: «несерьёзность» Маликова имеет под собой очень серьёзную основу. Помимо режиссуры, голосов, сценографии, он следит за символами, движениями континентов, историческими контекстами. В конце ХIХ – начале ХХ века в русской музыкальной критике процветало многообразие жанров. Спустя век диапазон сузился до рецензий и заметок. А Маликов обращается к эссеистической форме. Думаю, что при желании может и фельетон выдать.
Как благодарный читатель я понимаю, что Маликов убеждённо пристрастен, и это хорошо. Главное, что есть в книге - это авторское вдохновение: громит возвышенно, смеётся заразительно, восторгается завлекательно. Что «убрал» и смотреть не захочешь, что упустил – чувствуешь, что лишил себя прекрасного.
Маликов одновременно может быть консервативнее записных «реакционеров» и авангарднее патентованных «модернистов». Как говорится, «бей белых, пока не покраснеют, бей красных, пока не побелеют», да и зелёных тоже стоит прихватить –пока не обретут понимание. Поэтому
Маликов с удовольствием расставляет мины, на которых с лёгкостью может подорваться читатель, для которого культурный выбор «самодовольное полузнание», но также и выводит на чистую воду эстетов-«знаек».
Маликов убеждённо апеллирует к большому национальному телу, но постоянно подчёркивает индивидуальный подход и нежелание петь хором. Хору будем внимать в театре. А здесь важен нюанс, интонация, акцент.
А вот что для Маликова по-настоящему непростительно - так это глухота «к тайне жизни», путаница истерики и «священного безумия», подмена религиозного чувства бытовой мелодрамой.