Она хотела вскрикнуть: «Кто здесь?!» – хотела бросить листок, хотела рвануть вверх по лестнице – но ни руки, ни ноги, ни язык не слушались, их просто раздавило сердце, с грохотом заметавшееся внутри Ларисы.
Из темноты донесся голос – мужской, но высокий и несмелый:
– Простите, что напугал, я сам… Я ухожу уже, извините…
Человек завозился и двинулся из угла мимо Ларисы в сторону выхода, подшаркивая подошвой, – видимо, нащупывал препятствия, как и она пару минут назад. Лариса пялилась на него и не могла разглядеть, как слепая, – мутное пятно вместо лица, еще пятно ниже – видимо, бумаги держит, листовки, надо же, а я думала, таких антисоветчиков и не бывает на самом деле, и ведь вроде не старый, но и не молодой, не высокий и не низкий, повода бояться – нет!
Дверь грохнула, мужчина ахнул, Лариса вскрикнула и вновь оглохла от сердечных залпов, а в глазах стоял выжженный темный силуэт, на мгновение мелькнувший в светлом проеме двери.
– Кто здесь? – громко и уверенно спросили от двери.
И почти сразу возник огонек, неровно продавивший тьму. Лариса обнаружила, что так и застыла, не дыша, в нелепой позе с задранными к голове руками, вздохнула со всхлипом и попыталась осмотреться.
– Женщина, вы как? Этот на вас напал, что ли? – спросил парень от двери – явно парень, молодой, сильный и уверенный в себе. Спросил и сразу, чуть не загасив огонек зажигалки, метнулся к человеку из угла.
Глухо стукнуло, и человек заверещал, кажется, в полном ужасе:
– Нет-нет, я просто письма!..
Лариса всполошенно воскликнула:
– Нет, он не напал, я просто сама испугалась, когда листовку!..
Она резко выкрутила громкость, но было поздно. Зажигалка затухла, и несколько секунд в паре метров от Ларисы кипела совершенно неразборчивая активность: что-то хлопало, шуршало, охало и говорило: «Сюда дал, я сказал, смирно стой!» – а гулявшее в закутке у почтовых ящиков эхо обращало звук в шарикоподшипниковую кашу. Потом зажигалка два раза щелкнула, выбросив красивый снопик мелких искр, а на третий зажглась, почти уткнувшись в скомканную стопу листовок, которую сжимал в кулаке парень. Отсвет обвел золотой каймой твердую скулу, короткую бесцветную стрижку и швы джинсового костюма, а лицо человека из угла как будто превратил в огарок свечи, залитый чернилами, – пятна теней сжались между сально-белыми выпуклостями, не позволяя различить ни черт, ни примет, один только плаксивый ужас меж глубоких складок. И чем дольше парень вглядывался в выбеленный огоньком текст, тем сильнее был ужас на складчатом лице. Потом оно совсем исказилось в дикой усмешке и деловито пробормотало: