Та вскочила с места:
– Дорогая, давайте я пойду с вами…
– Нет, нет! Служанка позаботится обо мне, пока не приедет акушерка.
София вышла. Госпожа Моленар нахмурилась. Почему служанка сама не отнесла записку? Отпустить из дома хозяйку, в ее-то состоянии! До чего толстая и ленивая корова эта Мария! Госпожа Моленар всегда была такого мнения. В последнее время та всегда сидела сиднем, отдыхая неизвестно от чего. Поэтому и раздалась во все стороны, как свинья. Не говоря уже о том, что она нахалка.
Госпожа Моленар вытерла попку Лудольфа мягкой тканью. Ее служанка никогда бы не позволила себе подобного. Правда и то, что ей всегда невероятно везет со слугами. Это еще одна сторона ее великого счастья.
Ты смотришь на цветок, красой его плененный,
Но быстро вянет он, жарою опаленный.
Лишь слово Господа всегда живет в веках.
Что перед ним весь мир? Всего лишь жалкий прах.
Ян Брейгель-старший
Корнелис расхаживал по комнате. Из спальни Софии доносились крики боли. Каждый крик пронзал ему сердце. Если бы он мог выносить ребенка вместо нее! Отдал бы все на свете – свой дом, свое богатство, – лишь бы прекратить ее мучения.
На столе стояли песочные часы. Корнелис успел перевернуть их дважды: значит, страдания Софии длились уже два часа. Корнелис молча ходил по мраморному полу. Двухцветные плиты отмечали интервалы между криками: черная, белая, черная, белая, – словно он играл в какие-то чудовищные шахматы. «Мы все лишь фигуры в руках Господа».
Дом погрузился в неестественную тишину, будто затаил дыхание. Серый свет с трудом просачивался в комнаты. На блестящем дубовом столе с пузатыми ногами стояли песочные часы, рядом – пара подсвечников и недоеденное яблоко. Холодная неподвижность натюрморта. «Мертвая жизнь» – так называли этот жанр французы. Зловещая фраза, если вдуматься.
Сверху опять донесся хриплый вопль – немыслимый, нечеловеческий, от которого стыла в жилах кровь. На стене висела «Сюзанна и старцы». Когда-то ее пышное тело искушало Корнелиса. Он считал его соблазнительным – но как мерзко, как отвратительно все это выглядело теперь, когда его скотские желания привели к страданиям женщины, которую он любил больше всего на свете. Каждую ночь София смиренно и послушно уступала его похоти, а к чему это привело? К ужасной муке, какую он не мог с ней разделить.
«Господи, помилуй нас. Боже, спаси ее…» Черная… белая… черная… белая… Шагов между криками становилось все меньше. Схватки участились. Черная… белая… «Услышь, Боже, молитву мою и не скрывайся от моления моего; внемли мне и услышь меня; я стенаю в горести моей…»