О маме напоминало лишь одно – большая красная поваренная книга. Отец запирался в кабинете, Нэт утыкался в энциклопедию, а Лидия спускалась в кухню и стаскивала книгу с кухонной столешницы. В пять лет Лидия уже немножко умела читать – хотя гораздо хуже Нэта – и декламировала названия рецептов. Торт «Шоколадная радость». Оливковый мясной рулет. Луковый диетический соус. Всякий раз, когда Лидия открывала книгу, женщина на обложке чуточку больше походила на маму: улыбка, отложной воротничок, взгляд – не прямо тебе в глаза, а через плечо, самую малость мимо. Вернувшись из Вирджинии, мама читала эту книгу постоянно: днем, когда Лидия приходила из подготовительной школы; вечером, когда Лидия отправлялась в постель. Иногда по утрам книга так и лежала на столе, будто мама читала всю ночь. Ясно, что эта книга – мамина любимая, и Лидия листала ее с упоением правоверного, открывшего Библию.
На третий июльский день, когда мамы не было уже два месяца, Лидия снова уединилась с книгой в своем убежище под обеденным столом. Утром они с Нэтом спросили отца про хотдоги, бенгальские огни и крекеры с суфле, а отец только и ответил: «Посмотрим», и понятно, что это значит «нет». Без мамы не будет ни барбекю, ни лимонада, ни прогулок до озера – посмотреть фейерверки. Ничего не будет – только арахисовое масло, и желе, и дом с задернутыми шторами. Лидия листала страницы, разглядывала фотографии кремовых тортов, домиков из печенья и стоящих торчком запеченных ребрышек. И вдруг – черточка на полях. Лидия попробовала прочесть:
«Какая мать не любит стряпать вместе с дочуркой?»
А ниже:
«И какая дочурка не любит учиться у мамочки?»
Страницу усеивали бугорки, словно книгу выносили под дождь, и Лидия погладила их пальцем, как азбуку Брайля. Не поняла, что это, пока на страницу не плюхнулась слеза. Лидия ее стерла, и осталась крохотная мурашка.
Потом еще одна, и еще. Мама, наверное, на этом месте тоже плакала.
Вы не виноваты, сказал отец, но Лидия знала, что виноваты. Они что-то натворили, она и Нэт, чем-то ее рассердили. Были не такие, как она хотела.
Если мама когда-нибудь вернется и велит допить молоко, подумала Лидия, – и страница задрожала перед глазами, расплылась, – она допьет молоко. Она без напоминаний пойдет чистить зубы и не станет плакать, когда врач сделает укол. Она будет засыпать, едва мама выключит свет. Никогда-никогда больше не заболеет. Сделает все, что скажет мама. Все, чего мама захочет.
Мэрилин в Толидо не слышала безмолвных клятв дочери. Третьего июля, пока Лидия пряталась под столом, Мэрилин читала новый учебник. «Органическая химия». Через два дня промежуточные экзамены, и все утро она занималась. С тетрадкой под рукой снова чувствовала себя студенткой; даже ее подпись смягчилась и округлилась, стала как до свадьбы, до того, как почерк подобрался и затвердел. Все ее однокурсники – обычные студенты: одни усердствуют, другие неохотно догоняют, заваливая курсы и триместрами филоня. Удивительно, но с ней они вели себя так же, как друг с другом, – тихие, вежливые, сосредоточенные. Вместе они в прохладной лекционной аудитории зарисовывали молекулы и подписывали: «этил», «метил», «пропил», «бутил»; потом сравнивали, и у нее в тетради были ровно такие же прекрасные иероглифы из черточек и шестиугольников. Это доказывает, говорила себе Мэрилин, что я не глупее прочих. Что я на своем месте.