В лаборатории появился Дэвид Хейфец. Медик с порога заметил, что именно рассматривает Тэйтон, и тихо чертыхнулся.
— Некоторых, Арчи, так и тянет потрогать языком больной зуб.
— Он — мастер.
— Ты о живописце или о Рамоне?
— О Карвахале.
Хейфец подошёл и стал рядом с Тэйтоном.
— Да, отлично сработано. Он же учился живописи.
Тэйтон хмуро оглядывал фреску. Хэмилтону показалось, что он говорит совсем не о том, что у него на уме. Речь его была натужна, слова слетали с губ с каким-то незримым, но явным усилием.
— Мне как-то в отрочестве приснился сон, — неожиданно проговорил Тэйтон.
Хейфец хмыкнул.
— В отрочестве всем нам снятся золотые сны.
— Нет, — покачал головой Тэйтон, — лет в двенадцать я видел кошмар. За год до этого умер мой старший брат, и мне приснилось, что на Хэллоуин он пришёл ко мне в гости — скелетом. Из его глаз сыпалась земля, серый пепел, он пытался что-то сказать, но рот тоже был забит землёй.
Хейфец вытаращил чёрные глаза на дружка и поёжился.
— Представляю. Ты сильно испугался?
— Нет, я стал помогать ему освободиться от земли, мне казалось, что он должен сказать мне что-то важное. Однако, как только я очистил его рот, я проснулся. Я потом много лет вспоминал этот сон и даже пытался вызвать его снова. Звал брата перед сном, просил прийти. Но Юджин больше не приходил.
— И ты стал археологом? — изумился Хейфец.
— Да, я не боялся смерти или не очень боялся. Скорее, мне нравилось заглядывать ей в глаза и пытаться узнать, что за ней — полный распад, долина теней, Елисейские поля блаженных или иное небо и иная земля. Но не каждый привет с того света радует.
— С того света? — уточнил Хейфец.
— Угу, — уверенно кивнул Тэйтон, указав на фреску. — Для меня вот это — тот свет. По ту сторону добра и зла начинается дурная фантасмагория, и странные уподобления мёртвых теней живым лицам пугают. Скелет не страшен, это остов жизни, но он не притворяется живым. А это — притворяется настоящим, подлинным, делает вид, что дышит, оно блудит, чудовище шестипалое, бессмертное, ненасытимое и неуёмное, прыгает в похотливом изнеможении и яростно крутит в веках своим распутным задом в вечно неутолимом сладострастии. Из века в век, как прорва, как бездонная бочка Данаид…
— Ты, как я погляжу, поэт, — Хейфец чуть иронизировал, но смотрел серьёзно.
— Боже упаси. Ладно, убери это с глаз долой.
Хэмилтона несколько смутил, но куда больше возмутил этот нелепый разговор. Тэйтон не нравился ему, этот холодный бесчувственный человек ничего не понимал в любви, был примитивен и ограничен. Теперь же он показался Стивену ещё и не совсем нормальным.