Он осмотрелся в полумраке. Шторки на окне имелись чисто символические, закрывали его ровно на половину, и дерганый свет уличного фонаря выхватывал из темноты то подоконник, уставленный бутылками с водой, пакетами и соками, то дальний угол у двери, где стояли костыли. Правую руку от запястья до локтя резанула боль, желудок сжался, лоб покрылся испариной. Илья лег, переждал приступ и снова приподнялся. В темноте он мало что видел, разглядел лишь, что правая рука плотно забинтована, из повязки торчат кончики пальцев. И они не двигаются, как Илья ни старался ими шевельнуть. Боль, сначала глухая, усилилась, разлилась тяжелым жаром до плеча, в висках зашумела кровь. Илья повернулся набок, попытался сжать кулак, но пальцы даже не шелохнулись. А с соседней кровати раздался стон, сначала слабый, потом громче, потом еще, человек дернулся, содрогнулся и жутковато захрипел. Илья не видел его лица, по голосу показалось, что человек еще совсем молод, что лет ему всего ничего. Тот затих, вытянулся на кровати и снова застонал, уже тише. А потом его точно подбросило на месте, одеяло поползло на пол. Храп прекратился, Илья увидел в темноте, как на кровати напротив кто-то сидит и, надо думать, спросонья вглядывается в полумрак. У двери появился еще один силуэт, а тот, рядом, жутко заскрипел зубами. Илья сел, оперся на край кровати, чтобы подняться, и тут в глазах потемнело, к горлу подступила тошнота. Он снова почувствовал, как покрывается липким ледяным потом. «Не так быстро», – приказал Илья себе, но больше ничего подумать и сделать не успел, комнату заволокло чернильной темнотой, и ночь сделалась как настоящая, как и положено ей быть – черной, тихой и глухой.
Потом раздались негромкие смазанные голоса, Илья не понимал ни слова, но видел сквозь туман две фигуры, что появились рядом. Обе нечеткие, серые и резкие, они двигались очень быстро, и в какой-то момент Илье показалось, что их стало несколько. Кто-то сдернул с него одеяло и подошел ближе.
– Не тот, не тот, – раздался быстрый шепоток, – другой, рядом. Оставь.
Одеяло кинули обратно, фигура отдалилась, послышался скрип, тихий звон, звук мягкого удара, и все исчезло. А утром в палате их оказалось трое.
– Умер Ромка, – сказал небритый черноглазый мужик с загипсованной ногой поверх одеяла и перекрестился. – Молодой совсем, двадцать два всего.
– Туда дураку и дорога, – буркнул тот, что лежал напротив Ильи. Это оказался невысокий подвижный дядька лет сорока, неулыбчивый, со светлым «ежиком» на макушке. Звали его Юра, он неудачно слазил в погреб за картошкой и теперь лежал со сломанным позвоночником, глядел то в экран ноута, то в окно. Но сейчас он глядел на Илью, пристально, с любопытством и, как показалось сначала, жалостливо.