Так прошло несколько суток. Ночью Соловых «работал», а днем отсиживался в подвале. Какая-то старуха, должно быть хозяйка дома, приносила ему еду.
Все складывалось благополучно, и как раз вчера, перед выходом на сигнализацию, Крученый сказал, что через два дня Соловых сможет вернуться в Алешки…
— Упоминал Крученый при вас какие-нибудь фамилии или имена? — спросил Брокман.
— Нет.
— Он один собирал шпионские сведения или ему кто-нибудь помогал?
Этого Соловых не знал. Он также не знал, или говорил, что не знает, где скрывался и что делал Крученый днем, с кем был связан. От него все скрывали. Ведь они понимали, что он совсем не такой, как они, ведь его обманом втянули в эту историю! Ему и оружия не дали, это может подтвердить арестовавший его командир. Он, Соловых, был игрушкой в руках контрразведчиков. Он был обманут. Он — жертва, а не злодей!..
Голос телеграфиста пресекался, сизые, точно пылью припорошенные, губы дрожали.
Соловых привел на память все светограммы, которые передавал. Это были в основном данные для артиллерии. Но попадались и такие фразы: «Вчерашний ужин хорош», «Гуще сто темени», «Крыло промокает», «Привет от папы…»
И, наконец:
«Матросы восемьсот идут восемь пункт три…»
Эти слова всех насторожили. О каких матросах идет речь? Неужели о тех, что восьмого числа форсировали Днепр?
…Полуэкипаж из Николаева прибыл седьмого июня в середине дня. Матросов было восемьсот человек. Шли они с вокзала под гром собственного оркестра. Молодецкий марш «Бой под Ляояном» праздничным ветром врывался в распахнутые окна, и херсонцы уже предвкушали долгие веселые дни матросского постоя в городе.
Но уже на следующее утро, едва рассвело, отряд на трех баржах перебросили на остров Потемкинский, и скрытно, готовя неожиданный удар по врангелевцам, матросы двинулись к Алешкам.
Однако пройти им пришлось не далеко. В болотах, что покрывали остров, отряд попал в засаду.
Немногим удалось спастись. Погиб командир отряда, бывший флотский старшина Симага. На утлой душегубке двое уцелевших матросов переправили в Херсон смертельно раненного комиссара…
— Когда вы передавали сообщение о матросах? — спросил Брокман.
— Точно боюсь сказать, не помню…
— Ну-ка припомните! Может быть, вчера или позавчера?
— Нет, раньше.
— Примерно, в ночь на восьмое?
— Возможно…
— Та-ак… А что это значит?
Телеграфист умоляюще прижал руки к пруди:
— Прошу вас, поверьте мне: я ничего не знаю! Он не говорил, а я и не опрашивал. Я сидел в этом проклятом подвале и не мог себе простить, что поехал. Я ни о чем не опрашивал. Я не хотел знать про их грязные дела, поверьте мне!