Молодчик недовольно крякнул и, отведя старшего за локоть на пару шагов в сторону, заговорил с ним по-татарски, почтительно и негромко, но с горячностью убеждения. При этом заставляя Володю невольно ёжиться не столько от утренней изморози, сколько от нервной дрожи, – то и дело в гортанной тарабарщине этого, в тюбетейке, с отчётливостью выстрела, проскакивали пугающе знакомые слова: «комендатурым», «герр гауптман», «эршисн», то есть расстрел, по-немецки. Нравилось, наверное, татарам это слово.
Старший кривился с сомнением, очевидно, не соглашаясь внутренне с доводами молодого напарника, но и не возражая особо.
Наконец он остановил его поднятой ладонью:
– Э-э, тыңла-рга[26]! – и рассудительно принялся толковать что-то, несколько раз упомянув уважительно «Эмин-эфенди!».
Закончив, отодвинул спорщика плечом и, подойдя к Тимке, ткнул жёлтым, как папиросная бумага, пальцем в его голую ключицу (пиджак не по размеру то и дело сползал со смуглого плеча мальчишки, обнажая лямку замызганной майки).
– Пойдете огородами, по берегу Ильчика… – наставительно сказал «бородач». – В лес и сады на том берегу не суйтесь, там вас постреляют и фамилии не спросят, якши?
– Якши! – с готовностью мотнул смоляными вихрами Тимка.
– И чтобы через пять минут вас в деревне не было. Ещё раз встречу – отведу в комендатуру, скажу – партизаны, аңлашыла[27]?
Тимка кивнул ещё раз, – понял, мол! – и, подгоняя, замахал руками на приятелей: – Валим отсюда! Бегом!
Володя забросил на плечо линялый армейский «сидор» и, буркнув на ходу татарам: «Спасибо, мы мигом…» – обогнал Тимку, сворачивая с дороги в бурьяны, в сторону, где слоился над речкой, как сизый квасной гриб в мутной банке, утренний туман…
* * *
– И что вам и впрямь пяти минут хватило? – иронически удивился Фёдор Фёдорович, слюнявя край самокрутки.
– Да, ладно, скажете тоже, пяти… – несколько фамильярно фыркнул Володя (от кумира, Серёги, панибратской манеры нахватался, наверное).
И тут же, спохватившись, добавил:
– Товарищ командир…
– Давай-давай, докладывай… – Беседин потянулся к гильзе зенитного снаряда, на сплющенном конце которой плясал раздвоенный оранжевый язычок пламени.
– Мы время от времени огородами подбирались к улице… она там, знаете, толком одна, остальное так себе, переулки да закоулки…
– Знаю-знаю… – пыхнул Беседин вязким зеленоватым дымом самосада, от которого даже пламя коптилки в блиндаже затрепетало одышливо, замутнело.
– Так вот… – придвинулся к столу Володя и, отставив алюминиевую кружку с парующим земляничным «чаем», подтянул к себе чистый оборот листовки: «Что тебя ждёт в немецком плену?» – предполагалось, ждут горячая пища и скорейшее возвращение к семьям. Этого добра в последнее время в лесу было в избытке – щедро разбрасывали немецкие «рамы», будто ведомство Геббельса озаботилось вдруг снабжением партизан бумагой для курева.