На другой день наступило значительное улучшение. Проснувшись утром, Тамерлан хорошо поел, разумно отвечал жестами на вопросы и таким образом даже поучаствовал в решении государственных дел. Это было в пятницу, благословенный день для всех мусульман. В субботу «ствол и крона чагатаев» чувствовал себя еще лучше. Настолько, что время от времени изо рта его вырывались какие-то почти членораздельные звуки. Еще на другой день он выглядел совсем уж пошедшим на поправку и даже сыграл партию в шахматы, выиграв ее, правда, у слабого соперника.
Но в понедельник наступил резкий спад. Тамерлан стал вялым, лежал неподвижно и чувствовал, как медово-молочный туман медленно приближается к нему. В тот день появился Джильберге и обнаружилось бегство Мухаммеда Аль-Кааги и малышки Зумрад, которую Тамерлан прозвал Яугая-агой. Ей не было яснадцати лет. Ей было четырнадцать, и все же больной обиделся, что она бросила его в такую минуту, когда туман еще только-только начал снова наползать. И он послал немца Джильберге в погоню.
И вновь его стали мучить лекари. Кровопусканиями и припарками, растираниями и иглоукалыванием. Однажды он увидел себя сидящим в огромном чане, наполненном теплым густым медом, и удивился тому, как причудливо перевоплотился его туман – в настоящий мед.
После медовых ванн, в которые добавлялся еще и отвар капусты, вновь наступило недолгое улучшение, на сей раз продолжавшееся менее двух дней. Тамерлан несколько раз даже вставал, чтобы самому справить естественные надобности и не заставлять слуг ворочать его, меняя постель и одежду. С Тибетских гор приехал какой-то волхв, который принялся лечить обладателя счастливой звезды, стараясь восстановить его речь. Но чем-то этот волхв не понравился Тамерлану и был выставлен вон, после чего государь почувствовал себя резко хуже, лег в постель и, закрыв глаза, вновь видел, как несется сухая трава под копытами его коня. «Неужели таков и будет мой конец?» – подумал он в удивлении. Его до глубины души задела мысль о том, что смерть может наступить вот так – тихо и спокойно. Разве такой смерти заслуживал величайший из величайших? Разве для него это слабение, это умиротворенное угасание, этот плавный провал в никуда?
От подобной мысли он встрепенулся, приподнял веки и почти четко произнес:
– Китай…
Далее туман покрыл его сознание тяжелым, толстым снежным сугробом. Еще какое-то время отдаленные голоса чудились его слуху, но наконец и они растаяли, уступив место непроницаемому, равнодушному безмолвию.