– Шахты, – коротко бросил полковник, через вращающиеся двери выходя на улицу.
Обливаясь потом и ругаясь вполголоса, Зареченский двинулся следом, одной рукой придерживая неудобную сумку, а другой – скатанную дубленку. Выбравшись из «буфера», он по привычке сощурился, ожидая, что вот сейчас глаза резанет яркий солнечный свет. Но ничего не изменилось. Роберт словно перешел из комнаты в комнату. Запрокинув голову, он впервые изнутри взглянул на теряющиеся в вышине гигантские соты купола. Тысячами невидимых розоватых ламп размазалось солнце по всей его многокилометровой полусфере. Зареченский поймал себя на мысли, что, не поджимай время, неизвестно, сколько бы он простоял вот так: с застывшей на лице маской деревенского дурачка, пялясь в искусственное небо.
Прямо с порога Большой Норильск производил впечатление очень, очень, очень зажиточного города. Берущий начало от буферной зоны, к противоположному краю купола устремлялся широкий проспект имени Макара Смаги, теряющийся за недалеким горизонтом. В воздухе стоял людской гомон, из репродукторов вылетали слова нового шлягера:
Мы поедем, мы помчимся на оленях утром ранним
И отчаянно ворвемся прямо в снежную зарююю-ууу!!!
Сегодня на оленях на Севере ездили, пожалуй, только закоренелые ортодоксы. Технологическая развитость и богатство Независимой Сибири давно уже вызывала острую изжогу у лидеров соседних государств. Дороги Большого Норильска полировали шины электромобилей, вмешивающихся в общую какофонию пронзительным писком клаксонов. Город красовался изящной лепниной, сверкал огромными, раскрытыми нараспашку окнами. С истинно южной разухабистостью здесь буйствовали экзотические деревья и цветы, а по брусчатке важно расхаживали жирные голуби. Коммунальники украшали город ко Дню повиновения: подметали дорожки, красили ограды, развешивали гирлянды и флаги, украшенные государственной символикой – вставшей на задние лапы черной крысой. Растянутый между двумя домами, над проспектом алел транспарант с городским девизом: «Во имя жизни и прогресса!» Возле стоянки электромобилей мужчина с триммером подстригал заросший газон. Остро пахло травяным соком, и совсем не пахло бензином. Большой Норильск, бурлящий, клокочущий и переливающийся, напоминал неведомое колдовское зелье в перевернутом стеклянном котле.
Следуя за неразговорчивым полковником, Зареченский ошалело вертел головой, с удивлением понимая, что нарядные улыбчивые люди страшной тоталитарной Сибири ничем не отличаются от москвичей. Те же двубортные вельветовые пиджаки у мужчин и широкополые шляпки у дам, и зеленый цвет в моде. Эти люди точно так же пили ситро и разливное пиво, болтали возле фонтанов, несли продукты в авоськах, тянули папиросы через тонкие мундштуки, смеялись, здоровались, торопились, и это было, пожалуй, даже удивительнее, чем накрывающий город купол.