– Вагнер? Очень в этом сомневаюсь.
Это, конечно, ошибка. Остроумие в таких обстоятельствах губительно. Я понимаю это в тот самый момент, когда слова слетают с моих губ. Майор, капитан и даже секретарь улыбаются. Но лицо Пельё словно каменеет.
– В той ситуации, в которой вы оказались, полковник, нет ничего смешного. Эти письма и телеграммы в высшей степени обличительны. – Он возвращается к началу досье. – А теперь поговорим еще раз о расхождениях в ваших показаниях. Почему вы ложно заявили, что «пти блю» попала к вам в конце апреля прошлого года, тогда как на самом деле ее склеили из обрывков в начале марта?..
Допрос продолжается целый день – те же вопросы повторяются снова и снова с целью поймать меня на лжи. Я знаком с такой методикой, и Пельё использует ее безжалостно. В конце дневного допроса он смотрит на старинные серебряные карманные часы и говорит:
– Продолжим завтра утром. А пока, полковник, вам запрещается говорить с кем бы то ни было или выходить более чем на минуту из-под присмотра приставленных к вам офицеров.
Я встаю и отдаю честь.
На улице уже темно. В приемной Мерсье-Милон отдергивает край шторы и смотрит вниз на толпу репортеров, собравшихся на Вандомской площади.
– Мы должны уйти через другой выход, – говорит он.
Мы спускаемся в подвал, проходим по пустой кухне к двери, выходящей во двор. Начался дождь. В темноте кажется, что куча мусора двигается и шевелится, как нечто живое, мы проходим мимо нее, и я вижу влажные коричневые спины крыс, роющихся в гниющих отбросах. Мерсье-Милон находит калитку в стене, через которую мы попадаем во внутренний сад Министерства юстиции. Мы проходим по лужку – почва хлюпает у нас под ногами, – а там попадаем на улицу Канбон. Несколько журналистов, расставленных здесь и там, видят, как мы появляемся из стены рядом с уличным фонарем, и нам приходится бежать две сотни метров до стоянки такси на улице Сен-Оноре, где стоит один-единственный экипаж. Мы отъезжаем в тот момент, когда преследователи догоняют нас.
Лошадь срывается с места, как только мы, промокшие и запыхавшиеся, бухаемся на сиденья.
– Бог ты мой, Жорж, мы ведь уже не юнцы! – смеется Мерсье-Милон. Потом достает большой платок и вытирает лицо, на мгновение, кажется, забывая, что он мой тюремщик. Мерсье-Милон приоткрывает окно и кричит вознице: – Отель «Терминюс!»
Бóльшую часть короткого пути он сидит, сложив руки на груди, смотрит на улицу. И только когда мы выезжаем на улицу Сен-Лазар, вдруг, не поворачиваясь, произносит:
– Знаешь, забавно, но вчера генерал Пельё спросил меня, почему я давал показания на процессе в защиту Дрейфуса.